Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 7 – Салма Кальк

— Так пришлось, — кивала Матрёна со значением. — Против отца Феофана и захочешь, а не скажешь, оба они упёртые, но Кирила Евсеич просто так, хоть и купец второй гильдии, а отец Феофан — божий человек. Так что хочешь — не хочешь, а утрёшься. Тем более у них уже и Ангелинушка на подходе была, — тут Матрёна, проходя мимо меня, погладила по голове и сунула кусок свежего хлеба и чашку молока.

Ага, значит, тот самый Евсеич — дед по материнской линии, вот как. А бабушка, интересно, есть? И какие другие родственники?

— То-то он человека-то своего прислал теперь, — закивала Настасья.

— Так дом его, — вздохнула Матрёна. — Как Платону-то Петровичу дозволили в Урике поселиться, оне поначалу у друга его Николая Павлыча жили. Сначала он один, потом он да Ангелинушка. Дарьюшка-то, царствие ей небесное, родов не пережила. Я у них тогда уже хозяйство вела, всё это на моих глазах было. Платон-то Петрович моего Данилку спас, из речки вытащил, доктора нашёл да за леченье заплатил. А потом, пока тот выздоравливал, грамоте его учил, и на службу рекомендацию написал, в Тобольск Данила мой уехал, там и служит. Там и оженился, всё грозился привезти деток показать, но не случилось пока. Так вот с самой той зимы — куда Платон Петрович, туда и я. За Ангелинушкой приглядывала да за домом, он по весне в Сибирск перебираться хотел, и я с ним. Так вот не сложилось, — она снова шмыгнула носом и вытерла слёзы передником. — А дом этот принадлежит Кириле Евсеичу, он дозволил Платону Петровичу тут жить. Теперь вон говорит — сдаст кому-то, — вздохнула. — А нам с Ангелинушкой куда?

Я пока совсем не понимала, куда нам. Но думала, что как-нибудь сладится. Пока же мне очень хотелось посмотреть, что за бумаги лежат на столе того самого Платона Петровича, но как бы это сделать, не привлекая внимания?

— Ангелинушка, сходи, позови божьего человека, пускай поест хоть немного, — сказала мне Матрёна.

Я кивнула, сползла со стула и пошла, по дороге думала — что сказать-то? Ничего, вошла, поклонилась и сказала — мол, Матрёна Фоминична откушать зовёт. Чёрный человек коротко кивнул, дочитал молитву, перекрестился и пошёл.

А я осталась в комнате.

Стараясь не глядеть на кровать, осмотрела стол. И первым делом шкатулку — что в ней? Попыталась открыть — не открывается. Может быть, ключ? Эй, память тела, ты где? Попаданкам положено! А мне отчего не дали?

Прикрыла глаза, подышала печально. Что делать-то? Мне нужно! Нужно разобраться, ясно вам? А то засунуть засунули, а никакой информации не дали! Несправедливость, нельзя так! Вдруг покойный папенька там что-нибудь мне оставил, что нужно знать — документы там или деньги какие! Эх, папенька-папенька, отчего ты мне не поможешь?

И тут вдруг неожиданно тот самый папенька шевельнулся, дернулся и, не открывая глаз, будто бы сказал негромко нечеловеческим голосом:

— Руку на шкатулку положи, замочную скважину потрогай, там заусенец. Крови добудешь и откроешь.

Чего? Я чуть со страха не заорала, потому что… потому что. А потом пронаблюдала, как моя ладонь всё равно что сама легла на ту шкатулку, ощутила подушечкой среднего пальца заусенец, насадила палец на него и добыла каплю крови. И немного помазала той кровью замочную скважину.

Со щелчком шкатулка открылась. Там и вправду лежали бумаги и деньги — пять ассигнаций и мешочек с монетами, потом рассмотрю, сначала документы.