Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 37 – Салма Кальк

Я ничего не поняла, но вдруг из-за спины моей появился стоявший где-то там, у дверей, Демьян, схватил меня, согнул, опер на стол и задрал верх от «парочки» вместе с рубашкой. Я заорала — потому что это уже за гранью добра и зла, как по мне, но ладонь зажала рот, и осталось только мычать и дёргаться… и снова вопить, когда спину обожгло болью. А потом ещё и ещё.

Я вопила, извивалась, пыталась вырваться… а потом внутри меня что-то лопнуло, и напугало почище розог Кирилы Евсеича. Как будто сломалось, или порвалось, или рассыпалось от переизбытка боли. И меня разом накрыло другой болью, в сто раз сильнее, и ещё холодом — да не тем, что стоял уже который день на улице и щипал за щёки, если я выскакивала вытряхнуть половички, а каким-то совсем иным, как будто предвечным и неодолимым, тем, что не победить, чему нет названия ни на одном человеческом языке. Я перестала орать и обмякла, неспособная бороться с этой новой напастью, и будто в отдалении услышала голоса:

— О, ты глянь, Ульяна Федотовна, дошло до неё, дошло наконец, что если не противиться, то и не так больно будет, и не так тяжко. Зря говоришь, не безнадёжная она у нас, а с пониманием, и характер наш, апрелковский, а не этих безмозглых революционеров, — говорил тем временем Кирила Евсеич.

Перевёл дух и ударил меня снова, и тут запоры слетели и плотину прорвало.

Я ощущала себя сосудом, у которого вынесло дно, и что-то, чем был он наполнен, теперь хлестало наружу со страшной мощью. И щепкой, которая крутится в водовороте того самого, и не имеет ни силы, ни воли, ни возможности прекратить это. И проводником, который сделал что-то грандиозное, и утратил контроль над тем, что делал, и теперь может только смотреть, как эта самая грандиозная волна захватывает мир, и понимать, что он ничего, ничегошеньки с этим сделать не способен.

Я услышала, как завизжала Ульяна Федотовна, как заматерился Демьян, и даже железный Кирила Евсеич тоже что-то завопил. Но мне уже не было дела до них, меня поглотила чёрная бездна.

О нет, она была не просто однородно чёрной, внутри неё различались оттенки серого. То, что жило здесь, радостно приняло меня, и торжествующая приветственная песнь раздалась сначала тихо, но с каждым звуком, каждым аккордом становилась она сильнее, мощнее, и громче. Мне здесь рады, меня здесь ждали, и теперь рассказывают, как мне будет хорошо и как меня здесь будут любить.

Мне даже показалось, что я различаю какое-то движение и какую-то жизнь в этих оттенках серого, и готова идти дальше, вниз и вглубь, и больше узнавать и понимать… но внезапно всё закончилось и меня всё равно что выбросило в обыкновенный мир.

Разлепляю глаза, ничего не понимаю. Что случилось-то? Почему я лежу на полу, одежда моя в беспорядке, спина нещадно болит, и сил нет совсем, будто разом их из меня вынули, и ничегошеньки не осталось?

— Вот припадочная-то.

— Бес вселился, не иначе.

— Да плюнь, какой там бес!

— Какой-никакой, а Кирила Евсеич крепко струхнул, хорошо, Аксинья спросила, на ней ли крест, а как сказали, что шнурок развязался и крест на пол упал, так и сказала немедленно поднять и ей вернуть. Кирила Евсеич так сделал — и тьма из неё лезти перестала!

— Кто мог подумать-то, скажи! Чтоб в соплюхе мелкой столько темнотищи! Как в её помещается-то, скажи! Вот же проклятущая!