Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 34 – Салма Кальк

— Пускай тогда и у меня завтра уберутся, что ли?

— Пускай, — не стала возражать Ульяна Федотовна.

Я даже не сомневалась, что к Мишеньке отправилась Наташа — в целом, как я поняла, отношения у них были неплохие, Мишенька её не шпынял. Он в тот день к завтраку не вышел — изволил спать, и любящая маменька уговорила сурового папеньку не ругать дитятко — устал ведь, умаялся с дороги, и вообще нужно ведь дать человеку и пожить немного, не только делами заниматься. К обеду Михаил свет Кириллович явиться изволил, и сказал, что вечером отбудет по делам, а пока дома.

Его комната была в самом конце коридора второго этажа, туда пошла Наташа с веником, но через небольшое время вернулась.

— Иди, я не справляюсь. Не достаю до притолоки, протереть надо.

При том, что я ничуть не выше неё, и что там? Я осторожно двинулась, осторожно открыла дверь — пошире, мало ли, и ощутила тот момент, когда что-то натянулось и откуда-то сверху упало Наташино ведро с водой — с невероятным грохотом. Завизжала оказавшаяся за моей спиной Танька, в глазах стоявшей рядом Наташи я увидела неприкрытое торжество.

На визг из общей гостиной вышел Мишенька.

— Вы рехнулись, девки? У меня ж там сюртук новый возле двери, — побежал, поскользнулся в луже, подхватил с лавки сюртук, принялся стряхивать — сколько-то воды на него, конечно же, попало, а откуда-то из внутреннего кармана вывалился портсигар и прикатился по мокрому полу прямо к моим ногам.

Я подняла его, собираясь отдать, но он оказался раскрыт, видимо, от удара, на пол посыпались сигары, я попыталась закрыть и бросила взгляд на внутреннюю поверхность крышки. Чёткими буквами там было выгравировано: «Его превосходительству Петру Андреевичу Голохвостову на добрую память. Петербург, 1851»

Вот честно, я даже не сразу сообразила, что такое попало мне в руки. Но всё же зацепилась взглядом за фамилию — так-то у меня пока ещё нет на эту фамилию безусловного рефлекса. Точнее, есть, но — у памяти тела? Или как это ещё назвать? То, что там ещё оставалось внутри от той, здешней Ангелины, дёрнулось. И даже можно сказать, беззвучно завопило.

Пётр Андреевич, говорите? Дедушка, однако? И… какого чёрта?

Видимо, на лице моём написалось что-то нехорошее, потому что я услышала какое-то бурчание, недовольство, возмущение… пока ещё не выраженное в словах, не произнесённое, но — уже готовое пролиться. Однако мне сейчас море было по колено.

— Откуда у вас эта вещь? — спросила я у Михаила Кирилловича.

Просто спросила. Дрожащим тоненьким голосом, совершенно не производящим впечатления.

— А тебе какое дело? — он, кажется, тоже пока ещё не понял, что произошло.

— Это… не ваша вещь, — тихо, но настойчиво проговорила девочка, то, что осталось от той несчастной Ангелины.

Девочка, которую не сказать, чтобы баловали, но любили и заботились. Как могли, как умели. И уж наверное, что-то рассказывали о семье — не только материнской, но и отцовской тоже. И наверное, она знала, кто таков этот Пётр Андреевич и по какому поводу ему подарили эту штуку. Штука, к слову, тяжёленькая, ещё, поди, литая, серебряная, наверное, превосходительствам что попало не дарят?

— С чего ты взяла? — продолжал переть буром Михаил свет Кириллович.

— С того, что тут подписано, вот! Вы у папеньки моего это взяли, да? Пока мы его хоронили, вы в его вещах рылись?