Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 38 – Салма Кальк

— А ну, молчать! — это уже Кирила Евсеич. — Вон отсюда, все. Демьян, живой? Ноги держат? Вот и ладно, бери её и тащи в комнату.

— Там же Наташка.

— Наташку в тёмную гони.

Меня подхватывают и несут, и более я о том дне не помню ничего.

Я прихожу в себя и не понимаю ровным счётом ничего — почему я слаба, как после операции или приступа какого, почему лежу на животе, а спина болит, что вообще произошло и что дальше делать. Пытаюсь пошевелиться.

Шевелиться трудно и больно. Но на голову мою ложится рука и ласково гладит по той голове.

— Лежи, Ангелинушка, не шевелись. Спинку-то я помазала тебе, есть тут зелье целебное у окаянных этих людей, да нет, не людей, нелюдей, что уж, люди никогда так не поступят. Ребёнка обижать, как можно-то! Вот и досталось им, подлюкам, поделом и Демьяну, и хозяину! Демьян до сих пор, говорят, заикается, а Кирила-то Евсеич слёг, молчит, не пьёт, не ест, и никого кроме Ульяны Федотовны до себя не допускает.

— Что… со мной? — еле-еле выговариваю слова.

— Говорят — силушка твоя полезла, что спала, я, правду сказать, и не верила, когда Платон-то Петрович, царство ему небесное, говорил, что ты могла семейную силу унаследовать. Вроде, он говорил, у его старшего брата есть какие-то незаконные детки… значит, не его те детки, а ты единственная из своего поколения Голохвостовых, кто б подумать-то мог! А вот так господь рассудил, значит, и нам теперь с этим жить.

— Какая… силушка? — я ничего, совершенно ничего не понимаю.

— Колдовская, — вздыхает Матрёна. — Голохвостовы маги, да не из последних, у них всегда кто-то один в родове силу воспринимает, и обычно это старший сын, так говорил Платон Петрович, он-то меньшой, ему ничего не досталось. Но выходит, и дочь тоже может ту силу воспринять.

Я всё равно ничего не понимаю, звучит, как сказка — колдуны какие-то, сила. Ко мне это вроде бы никак не относится. Или относится?

Я вспоминаю момент своего переселения сюда и разговор с той женщиной, что вытворила это. Что-то такое она сказала, про смертные силы, кажется, и что кто-то может к ним обращаться. И что, я могу? И что мне за это будет? Боль и бессилие?

Пока я ощущаю именно это, и ничего более. Матрёна же помогает мне приподняться и сесть, и даёт напиться, и снова чем-то мажет спину, и гладит по голове.

— Спи, тебе нужно спать. Спрошу сейчас, кто в лавку за травками сможет сбегать, заварим, уснёшь без снов и без боли. А там глядишь, полегчает.

Она уходит, приходит, уходит снова. Я лежу как в полузабытьи — иногда меня словно выбрасывает в эту реальность, эту комнату и эту боль, иногда я снова куда-то проваливаюсь.

В один из таких провалов я снова ощущаю, как меня кто-то гладит по голове.

— Силы-то много оказалось, ну я так и думала. Это ничего, это хорошо, это пройдёт. Боль уйдёт, но не навсегда. Магия — это всегда страшно и больно, но это ещё и прекрасно, и ты ещё поймёшь, насколько. Дар у тебя редкий, найдёшь того, кто поможет раскрыть, будешь учиться, там, рядом с тобой, такие есть, чай, не откажутся от одарённой ученицы. И ты справишься, совершенно точно справишься.

Она сидит рядом со мной, такая… чужая здесь. Круглое лицо, совсем не европейский разрез глаз, волосы в косах — отчего-то вперемешку пшеничные и чёрные. И одета-то в этот раз не в европейское платье, а в какую-то замшевую рубаху с орнаментом, и с меховой опушкой на запястьях. Руки движутся, и тихо позвякивают на тех руках наборные браслеты — круглые бусины, резные костяные и полированные каменные. От её рук по телу расходится такое ощущение… тепла и покоя, и кажется, я засыпаю, засыпаю без сновидений.