Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 119 – Салма Кальк

Купец сидел на лавке, смотрел на лежащую Лушку и вид у него был… очень озадаченный, да? Ну, как проматерился, ясное дело.

— Девки дворовые были, две. Только я уж дня три али четыре не видел ни Маньку, ни Дуську. Да я им всем, бабам этим, что, сторож что ли? Не был никогда и не нанимался. Дом в порядке, ужин подают, дела идут — чего ещё надо-то? Бабу надо, ясное дело, для того её и завёл, а она, значит, сбёгла в отдельный покой, и говорила, что нездорова, но я подумал — одумается да в покой супружеский, значит, вернётся. А она, как ни велю ей прийти, всё время за своё — мол, сны ей снятся, что зовёт её, Аграфена, сталбыть, Алексеевна. И всё твердит, что грехи надо отмаливать, её и мои.

— Ну про грехи тебе виднее, и ксёндзу твоему. Кстати, не желаешь кликнуть, далеко он у вас тут живёт?

— И что я скажу ему? — вытаращился купец.

— Как есть, так и скажешь. А он молитвой поддержит, лишним, чую, не будет.

Купец подумал-подумал, видно, непросто было ему решиться, но — всё же решился.

— Фимка! Фимка! Сёмку посылай до отца Мирона! Скажи — важно! — закричал купец. — Что будет-то теперь, скажи? Вот ясно же, что всё зло от баб! В какую яму-то эта дурища меня затянула, вот скажи?

— Ксёндз ваш придёт, расспросим её, расскажет, — кивнул пан Адам на лежащую на полу кучей Лушку.

Теперь она совсем не походила на молодую красивую девчонку. Вот ведь, и что у них тут произошло? Да как так можно, чтобы неживой… кто-то там… выдавал себя за живого?

Видимо, я сказала это вслух, потому что Вовка только усмехнулся.

— Дохлые очень изворотливые бывают, иной раз и по цельному месяцу могут скрываться, и голову всем в доме морочить, ну, пока кто со стороны не придёт и запах не учует или ещё что. Она ж поди и в зеркалах не отражалась, и еды не брала, и лицо не умывала, ну и что там ещё люди делают, только никто ж не заметил, выходит.

— И многих ты видел таких? — надо же понимать, часто ли такое случается.

Вовка разом замолк, посопел, репу почесал.

— Если честно — первый раз живьём вижу. Ну, в натуре чтоб, не на картинке в книге, и не со слов пана Адама, — сказал, не глядя на меня.

— Но ты хоть знаешь, что это за штука, — я чуть было не сказала «фигня». — А я и как называть, не знаю, и вообще впервые вижу и слышу.

— Да ты и маг без году неделя, — пожал он плечами.

Застучали двери, послышались шаги — Фимка и Сёмка, оказавшийся мелким мальчишкой, привели, очевидно, здешнего священника. Отец Мирон выглядел молодым — лет тридцати, наверное, темноволосым, темноглазым. Приветствовал мужчин, хозяин подскочил с лавки и поклонился в пояс, пан Адам просто кивнул — как знакомцу.

— Что стряслось, Михаил Матвеич? — спросил отец Мирон уважительно.

— Так вот, отче, взгляни, что с Лушкой моей сталось, — вздохнул купец.

— Нежить? Как сталось, что Лукерья оказалась нежитью? — священник суров глянул на пана Адама.

Тот только развёл руками — мол, не знаю.

— Михал Матвеич сам позвал меня взглянуть на пани Лушку, да вот только смотреть-то не на что оказалось, нет больше той Лушки, а есть скрытень, и не удивлюсь, если тот скрытень кого-нибудь из домашних тоже прибрал.

— Ефимия, не пропадал ли кто из дворни? — спросил отец Мирон у здешней старушки негромко, но строго.

— Да нет, не пропал, никто не пропал, — замахала она руками. — Сами ушли. Дуська к матери отпросилась до воскресенья, третьего дня ещё, а Манька… что-то правда, я Маньку-то со вчера не видела, как не поняла-то, что не вижу? — старушка озадаченно уставилась на отца Мирона, а потом отмерла и принялась истово креститься.