Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 117 – Салма Кальк

— Кого там несёт на ночь глядя, — слышим мы все дребезжащий старушечий голос.

— К Михал Матвеичу я, по делу, — говорит наставник.

Дверь отпирается, его пускают внутрь, Вовка тоже делает шаг вперёд.

— Ты чего, замёрзла? А ну пошли, — говорит он мне.

А я просто не вполне понимаю, что делать, вот и туплю. Но шагаю за Вовкой, и вот мы уже смотрим из теней в гостиную купцова дома. Хорошая гостиная, добротная, но у деда Кирилы Евсеича понавороченнее будет. И мебель резная, и фарфор за стеклом, и скатерть на столе — или у первоклассного мастера в Сибирске заказывает, или вовсе выписывает откуда-нибудь. А у здешнего купца лавки, а не стулья с высокими спинками, скатерть домотканая, чашки-блюдца обычные.

— Взглянешь, Адам Александрович? — тихо спрашивает купец, но мы всё слышим.

— Как не взглянуть, за тем и пришёл, — кивает наставник.

— Фимка, барыню зови!

— Так почивать легли, — невысокая, но юркая и верткая старушонка несёт поднос с чаем и баранками и ставит на стол.

— Разбуди, — говорит купец таким голосом, что я бы убоялась, наверное, и тут же побежала будить барыню со всех ног.

Фимка метнулась куда-то вглубь дома, там стучала-бренчала, вернулась одна.

— Не отвечают, барин, — сказала с поклоном. — Уж поди без сна-то намаялись Лукерья Саввишна, сердешная, сколько ночей-то колобродили, вот как было сказано, что отужинали и из-за стола уже можно, так оне и ушли!

— Стучи хорошенько, нечего тут, — проворчал барин и совсем другим тоном обратился к наставнику: — Совсем бабы рехнулись нынче, мыслят, поди, что могут делать всякое, как заблагорассудится.

— Так может пани Лушка и впрямь умаялась за день, и её следует оставить, пускай выспится? А я завтра приду.

— Не рассыплется, нечего тут, — сказал купец, — и без того много воли взяла! Отселилась в отдельную спальню — уж две недели тому, то она спит, то наоборот, не спит, то молится, при том в храм не ходила — мол, силы не имела. И всё сны эти мне свои рассказывает, как о чём ни спрошу — мол, уходить пора, и пускай я, значит, не держу её. Куда это годится-то? — и добавил голосу громкости. — Фимка, не спи! Куда ты там провалилась, в какую бездну?

— Иду, барин, иду, — прокричала та Фимка из нутра дома. — И барыня придут сей момент, достучалась я до них! Оденутся да придут!

— Ну вот сразу бы так, а то — не достучалась, не открывают, — пробурчал Михаил Матвеевич. — Ты, Адам Александрыч, пока чай-то пей, Лушка наша не из быстрых, соберётся, конечно, но баба есть баба, быстро не умеет.

Пан Адам с поклоном принял от Фимки чашку, понюхал, и — сделал вид, что пригубил, и поставил на стол. Интересно, почему? Что-то не так?

Они с хозяином успели обсудить цены на овёс для лошадей и на провизию для людей — хлеб и картошку, и ещё на что-то там, и Фимку ещё раз услали поторопить хозяйку, и вот она вернулась и говорит — сей момент будут, уже почти.

Мне уже тоже было интересно — что там за Лушка такая, что полчаса одевается. И когда эта самая Лушка показалась в дверях, я сильно не сразу поняла, кого вообще вижу перед собой.

Правда, наставник наш не сплоховал, а быстро что-то сделал — как будто отрезал гостиную от остального дома, так мне показалось, а потом ещё и хозяина отдельно огородил, я такого ещё и не видела. Но — для нас с Вовкой преграды не было, мы по-прежнему могли шагнуть туда единым движением.