Книга Наследие графского рода, страница 56 – Таисия Тишь

Когда впереди показались редкие, тусклые огоньки, Лидия, не оборачиваясь, бросила:

— Михайловка. По-вашему — край света. По-нашему — просто выселки.

Деревня была не разрушена, а выцвела и обносилась, как старый, много раз стиранный половик. Избы стояли крепкие, но покосившиеся. Дворы были пустые, зимние, с голой, утоптанной землёй, поблескивающей от недавней измороси. Сквозь потёртые занавески в окнах мелькали лица, не любопытные, а оценочные, цепкие и затравленные. Взгляды скользили по чужакам в телеге, задерживались на секунду и так же безучастно отводились. Здесь не ждали гостей. Здесь каждого нового человека мерили на вес возможной неприятности.

Владимир, до сих пор молчавший, тихо, словно себе под нос, констатировал:

— Фельдшерского пункта нет. Или он закрыт. И дыма из труб мало. Треть домов, на глаз, не топят. Либо дров нет, либо людей. — Его взгляд, привычный к быстрой диагностике по внешним признакам, безучастно скользил по покосившимся заборам и пустым поленницам. — Голодная зима будет. Уже идёт.

Это замечание, произнесённое без эмоций, повесило в сыром воздухе новый, давящий груз. Деревня была не просто бедной. Она была больной.

Дом Мари стоял на самом выносе, у края леса. Не избёнка, но и не крепкое хозяйство. Низкий, длинный, под старой, мшистой соломенной крышей, с покосившимся крыльцом. Двор был мал, но подметён дочиста. Трава вокруг — пожухлая, бурая, — была выкошена лишь на небольшом пятачке в центральной части двора, ровно столько, чтобы не пускать сорняки и пожарную опасность к избе да для дорожки к колодцу. У самого угла копошились несколько тощих кур, разгребая лапами влажную землю.

Лидия, глядя на дом, глухо и безо всякой теплоты отметила:

— Мамин дом. Она с отцом сруб ставила, когда замуж выходила. Рассказывала, как новая сосна тогда пахла смолой. И как крышу кроили всем миром, на радостях. Смотрю теперь, и не узнать. Без мужской-то руки всё расползлось, осело. Как и мы все.

Телега уже подкатывала к калитке этого двора, когда Юра увидел его.

Мальчик стоял не у дома, а у дальнего плетня, будто только что отбежал от кур или просто караулил дорогу. Худенький, в коротком, явно чужом пальтишке. Он не играл. Наблюдал. И смотрел на подъезжающую телегу с недетской, настороженной сосредоточенностью. Когда его взгляд скользнул по Юре, в больших, слишком светлых глазах мелькнула не боязнь, а быстрая, холодная калькуляция: чужой, мужчина, возможная угроза. Мать в доме. Дистанция в десять шагов. Путь к отступлению свободен.

Телега остановилась прямо у калитки. Лидия спрыгнула на влажную, утоптанную землю.

— Паша! Это я, тётя Лида! — крикнула она, и в её обычно сухом голосе прорвалась непривычная, почти трепетная теплота. — Помнишь, мама тебе от меня бандероль передавала? С деревянным корабликом? С голубым парусом? Ты же тогда маме сказал: «Ух ты! Такого ни у кого нет!» Так вот это я его прислала!

Мальчик не бросился навстречу, но напряжение в его позе чуть ослабло. Он кивнул, почти незаметно. Его взгляд снова перешёл на Юру, но уже без той первоначальной ледяной отстранённости. Было пусть и сдержанное, но любопытство.

Юра, помня наказ, слез медленно. Не улыбался и не делал шага вперёд. Он просто замер, опустив руки. Внутри всё перевернулось. В этом лице её глаза, её черты… и что-то неуловимо иное, хоть и знакомое, поворот головы, подбородок... Он заткнул эти мысли. «Её сын», — пронеслось в голове. «Часть её. Значит, и часть… всего этого».