Книга Наследие графского рода, страница 191 – Таисия Тишь

Это были честные слова, это было правдой. Неприятной, кривой, даже противной. Юра чувствовал на себе внимательный взгляд, но заглянуть в глаза сейчас не пытался. Приговор пусть будет потом, сначала надо было договорить всё.

— И пил тоже. Не так, как Сергей, тот глушил каждый день. А я — когда накрывало. Когда шаги эти снились, когда письма твои снились — те, которых нет, и я просыпался и не мог понять, где явь, а где бред. Когда кровь и абсурд зашкаливали вокруг. Тогда наливал. До дна. Чтобы выключиться. Чтобы не ждать. — Он затих. Не говорил дольше, чем обычно. Сглотнул, скривился, но стал говорить, словно себя пересиливая. — А один раз… до чертей напился. В деревне стояли, свои же круго́м. И вдруг речь их перестал узнавать. Чужая, вражеская. Рванул в избу за винтовкой, всех бы положил. Хорошо, Сергей успел сзади подойти, по голове огрел. — Юра провёл рукой по лицу, будто пытаясь смыть это воспоминание, стереть. — Утром он мне показал: дверь в избу — щепки. Я сам не помнил. Вообще ничего. Только зверскую злость. И думаю: а если б он не успел? Если б я своих положил? И ведь не вспомнил бы даже.

Он всё-таки посмотрел на Мари. В распахнутых глазах было внимание. И что-то ещё, отчего она стала похожа на ту девчонку, с которой они сидели на крыльце. Без защиты и без копья, но с каким-то новым пониманием и ожиданием. Под ложечкой у Юры засосало, пальцы на руке нервно сжались. Он стал растирать их другой рукой и продолжил.

— С тех пор не пью. Боюсь. Не за себя — за других. Потому что когда не помнишь, как что было, то ты уже и не ты вовсе. А кто — неизвестно.

Юра снова не глядел на Мари, только на свои руки и пальцы, не желавшие слушаться. Вспоминать этого не хотелось. Дрова в печке потрескивали — этот звук словно подталкивал его продолжать, в то время как всё остальное в избе замерло, затихло, уступая место этому болезненному разговору.

— И каждый раз после такого… я садился писать тебе. Среди ночи, при коптилке, под обстрелом, неважно. Я писал, чтобы вернуть тебя. Чтобы ты снова стала настоящей. Чтобы я не забыл, как ты смеёшься... — Юра вскинул голову к потолку и прикрыл веки. — Как пахнут твои волосы — помнишь, там, у реки, когда мы сидели на траве и ты смеялась над моей дурацкой историей про гимназию? Я боялся, что забуду и это. Вся жизнь стиралась, словно была не моей или её не было вовсе. И казалось, если я и это забуду... Боялся, что если забуду, то всё, конец, я окончательно стану тем, кем меня сделала война. — Голос его дрогнул. — Я писал, запечатывал и ждал. День, два, неделю, месяц. Иногда доходило до того, что я караулил почту, как пёс, выслуживающий кость. Думал: ну вот сейчас, сейчас она ответит, и я выплыву. Ответа не было. — Юра сглотнул. — Умом я понимал: может, ты и не от того молчишь, что я пишу что-то не то или не так. Но каждый раз казалось: вот сейчас напишу правду, напишу как-то по-другому, расскажу что-то важное — и ты отзовёшься. Но ты не отзывалась.

Он помолчал, вздохнул, но так и не посмотрел на Мари. Кого она сейчас видит перед собой?

— И я думал: может, вас всех уже нет? Может, и тебя, и матери, и всех в живых нет, потому и молчите. А внутри я знал. Знал, что ты есть. Должна быть. Иначе зачем всё? — У него вырвался невольный вздох. — Когда не дожидался в который раз, то падал глубже. А потом вставал и писал снова. Чтобы не забыть, как ты смеёшься. Чтобы зацепиться.