Книга Наследие графского рода, страница 189 – Таисия Тишь

— Наутро его привели. Поймали по дороге обратно. Атаман собрал всех. Поставил Ивана в круг. Тот молчал, только смотрел на него. Атаман сказал: «Предатель. За самоволку — смерть». Иван тогда заговорил: «Я не предатель. Я к детям ходил. У них хлеба нет, мёрзнут. Я им муки отнёс, что с рейда осталась. Я вернулся же. Я всегда возвращаюсь». А атаман смотрел на него и молчал. А потом кивнул своим. И Ивана повесили. Тут же, при всех. Я смотрел и думал: он же к своим шёл. К жене, к детям. А для атамана — предатель.

Юра провёл рукой по лицу. Мари сидела неподвижно. Только пальцы, сжимавшие крупу, побелели. Юра вдруг понял: она сейчас не про Ивана думает. Она про себя. Про свой побег с Павлом. Про то, как её тоже могли поймать, тоже могли… Он не додумал мысль, но внутри кольнуло.

— После того рейд был, — сказал он тише. — На город. Зашли ночью, взяли амбары. Мука, сало, крупа, всё погрузили. А утром белые вошли. И тоже взяли. А между ними — дома, люди. Кто-то выглянул в окно — и пуля. Случайная. Своя ли, чужая: кто разберёт? Я потом неделю не мог спать. Всё лицо той женщины видел. Она просто посмотреть вышла, что за шум. А её наповал. И я рядом стоял. И ничего не сделать.

Он сглотнул.

— Потом наш отряд разбили. Меня взяли красные. Я думал, расстрел. А они: «Будешь на нас работать. Ты же спец, чертить умеешь». И я снова чертил. Уже для них. Те же схемы, те же мины, те же растяжки.

Он замолчал надолго. Мари ждала.

— Я знал, куда пойдут эти мины, — сказал он глухо. — Я рассчитывал радиус поражения. Однажды я чертил мост, а через неделю узнал, что по нему шёл обоз с ранеными. Своими же. Наши санитары. Я не знал, что они там будут. Но я сделал так, чтобы мост рухнул под любым грузом. И он рухнул.

Мари закрыла глаза. На секунду. Юра увидел это.

— Только теперь я знал, что по ту сторону могут быть свои. Я не знал, где Петя. На какой стороне. Жив ли. И каждую ночь, когда я чертил, я думал: а вдруг он там? Вдруг завтра моя мина — в него? Я представлял, как он идёт по лесу, задевает ветку, и… — Юра замолчал. — И я ничего не могу сделать. Только чертить дальше.

Он перевёл дыхание.

— А один раз привели пленного. Белого офицера. Молодой, красивый, похож на Петю. Следователь говорит: «Допроси. Ты свой, офицер, он тебе расскажет». А я смотрел на него и думал: а что, если это Петя? А что, если он сейчас на меня посмотрит и скажет: «брат»? Я не стал его допрашивать. Сказал, что он не в себе, раненый. Его отправили в лазарет. А через три дня его расстреляли. Без допроса. Просто разгружали список.

Голос у Юры сел.

— И я всё время думаю: я его спас или убил? Если бы я его допросил, может, он бы остался жив, пошёл бы к ним служить? А может, его бы пытали. Я не знаю. И никогда не узна́ю.

Он притих. Долго сидел, глядя в огонь.

— А ты знаешь, что мне снится до сих пор? — спросил он едва слышно. — Не война. Не кровь. А шаги. Мерные такие, тяжёлые. Кто-то идёт. Медленно. Ближе, ближе. Сапоги по грязи — шлёп, шлёп. А я лежу и не могу ничем пошевелить. Ни рукой, ни головой. И знаю, что сейчас подойдут эти сапоги, контрольный — и всё. К тому мальчишке, в лесу. Я думал, что перестал бояться. А это просто въелось под кожу. Живёт там. И душит.

Мари молчала. Но Юра вдруг поймал её взгляд и увидел в нём то, чего не ждал. Не жалость. Не ужас. А узнавание. Она не сказала ни слова, но он понял: она знает, что такое не спать от страха. Она тоже живёт с этим. Каждую ночь.