Книга Золотое проклятье, страница 41 – Мэри Уэбб

— Слышишь? – насторожился брат. – Семь Свистунов!

Полно, успокоила я его, это только свиязи, которые спали на берегу, пока мы их не вспугнули. Я до смерти боялась даже мысль допустить о зловещих призрачных птицах.

— Нет, – сказал он. – Нет. Это Семь Свистунов, не иначе. Дурная примета.

Странно было слышать такое от Гедеона. Брат всегда смеялся над приметами и знамениями. Я-то, конечно, ни о чем другом и думать потом не могла на своем чердаке.

Мама и Тивви не спали, поджидали нас, и у мамы был такой вид, словно чайные листья поведали ей о двух утопленниках и она уже не чаяла увидеть нас живыми. Она долго не верила своим глазам, заламывала руки и в слезах повторяла: «Живы, вернулись, это все наваждение, оба живые!» Я не знала, чем утешить ее, и отдала ей один из своих маленьких рождественских подарков. Она была такое дитя в душе, наша бедная мама! Простодушное, доверчивое дитя. И я часто думала, что обидеть ее – все равно как ударить спелёнатого младенца или прихлопнуть несчастного мотылька. Надо быть дьявольски злым и жестоким, чтобы обмануть это доверчивое сердце, не внять мольбе этих маленьких дрожащих рук!

— Я лягу с тобой, Пру, – объявила Тивви. – Холодно спать одной в такую морозную ночь.

Тивви искоса глянула на Гедеона, и я поняла, что она вся исходит от ревности к Джансис. Еще бы, Гедеон был хорош – лицо разрумянилось на морозце, взор просветлел после всего, что случилось за день. Ему стоило только кивнуть, и Тивви пошла бы за ним хоть на край света. Но мой брат был не из тех, кто качается из стороны в сторону, он свой выбор сделал, и я знала: для него либо Джансис, либо никто.

Спать с Тивви в одной постели мне совсем не хотелось, она так сопела и храпела во сне, хоть уши заткнуть! Я дождалась, пока она уснет, завернулась в отцовский тулуп – длинный, мне до пят, – взяла фонарь и ушла на чердак, к своей книжке для записей. Когда меня что-то огорчало или радовало, я по привычке подробно все это описывала. К тому же мне просто необходим был чердачный покой после горького угощения от мира за границами Сарна. Ведь о чем я мечтала, раз уж никто не хотел назвать меня своей любимой? Пусть бы я стала любимой для целого мира! Ну то есть для мира, который знал о моем существовании. Представьте себе, что девица стоит в Майский день на перекрестье дорог с букетом свежих весенних цветов, лелея надежду отдать эти цветики (вместе с сердцем своим) проезжему молодцу на добром коне. Чу, скачет! Сшибает ее, бьет копытом и на полном скаку мчится дальше, оставляя девицу с ее жалким букетом лежать на дороге, в грязи… Я, я была та девица!

Рождество прошло тихо и мирно, если не брать в расчет зарезанной свиньи. Гостей у нас не было, да мы никого и не ждали и угощать не собирались. Мама хворала, ее донимал кашель, она почти не вставала с постели. Я не хотела ее оставлять и до Нового года не ходила в Плаш на урок. Но первого января все же пошла, только сперва – поскольку предпочитала платить вперед, – взяла волов и отправилась на то поле, которое мне полагалось вспахать вместо Бегилди. Он ненавидел ходить за плугом и постановил, что каждый урок стоит столько-то борозд. Я пахала не хуже многих мужчин, хотя и не могла соперничать с Гедеоном: такой ровнехонькой борозды, как у него, я больше ни у кого не видала. Брат не умел работать вполсилы. За что ни возьмется – не важно, увидит это кто потом или нет, привычная это работа или, скорее, из тех, что случаются только изредка, – все должно быть исполнено так, будто от результата зависит вся твоя жизнь. Гедеон не признавал ничего «временного». Стог всегда уложит и вывершит, как на выставку, даже если назавтра его нужно будет разбить: можно подумать, соревнуется за медаль самому искусному стогоправу. И когда Гедеон в полном одиночестве строил живую изгородь или вязал снопы и оценить его сноровку могли разве что облака в небесах или деревья, глядевшие издали поверх летних туманов, он и тогда работал словно напоказ – словно хотел превзойти всех других мастеров на ярмарке наемных работников. Иногда я жалела, что брат не дает себе ни малейшей поблажки. А иногда мне мерещилась толпа зевак и придирчивых фермеров-нанимателей и судья, который наблюдает за всем из повозки или же трусит взад-вперед на своей коренастой лошадке, чтобы ничего не упустить. Люди переговариваются, смеются над любым мелким промахом Гедеона, одобрительным ревом встречают его успех, и судья в конце громко объявляет: «Приз достается Гедеону Сарну – лучшему пахарю, вязальщику снопов и строителю изгородей».