Книга Золотое проклятье, страница 34 – Мэри Уэбб

Мы открыли тяжелую дверь с коваными гвоздями – она больше подошла бы тюрьме – и через темные сени прошли в главный зал для наиболее почтенных гостей, но и тут все уставились на меня, только не так откровенно, как старики на лавочке. Несколько фермеров с женами, двое-трое заезжих, прибывших с утренним дилижансом и пожелавших здесь подкрепиться, и сын сквайра, который служил священником в Силвертоне и теперь ехал домой встречать Рождество, но вынужден был сделать остановку, так как его лошадь потеряла подкову, – все они молча, стараясь не выдать своего любопытства, уставились на меня. И внезапно я поняла, что весь здешний люд, от почтенной публики внутри до бедных стариканов снаружи, пялится на мою заячью губу и думает, в зависимости от своего положения и воспитания:

«Вот уж поистине – ни в сказке сказать, ни пером описать!»

«Такую красоту надо в балагане показывать, право слово!»

«Небось по ночам скачет зайцем, хе-хе!»

«Ведьма, как есть ведьма, тьфу!»

Возможно, в тех редких случаях, когда я прежде бывала в Лаллингфорде, на меня тоже глазели, но тогда я была еще ребенком и не обращала внимания.

Я слышала, как старики снаружи загалдели, словно стая грачей, и один произнес:

— Не пейте, пока она не уйдет отсюда, отравитесь!

— Не смотрите на гадину, а то сглазит! Зачахнем все и помрем! – сказал другой.

Сидевшие внутри переглянулись. Я готова была провалиться сквозь землю. Несмотря на холод, на мое легкое платье и на то, что мы с братом сели далеко от печи, меня бросило в жар. Я ведь любила людей и хотела, чтобы меня тоже любили – простые погонщики и джентльмены-джентри, хозяин трактира и его женушка. Они все были частью моей долгожданной поездки, частью Лаллингфорда – того мира, который давно завладел моим сердцем и не отпускал его: так ребенок держит в ладонях птичку, а той и боязно, и сладко в нежных тисках. Будь моя воля, я поехала бы дальше, чтобы увидеть новых людей, новые дороги и селения; и незнакомых детей на общинном лугу, резвящихся, словно эльфы из сказки (как знать, не исчезнут ли они с наступлением сумерек вместе со своими звонкими песнями!); и стариков, бредущих по тропе среди полей (бог весть кому принадлежащих) к какой-нибудь невидимой за деревьями церкви, где звонарь, которого я тоже никогда в жизни не видела, звонит во все колокола… Ах, будь моя воля! Но все это было бы хорошо при одном условии – если бы старики встречали меня ласковым взглядом и дети, завидев меня верхом на муле, улыбнулись бы и бросили мне цветок, а когда я зашла бы в трактир, мне сказали бы: «Проходите, голубушка, да садитесь вот здесь, у огня, чай, продрогли, уж скоро ночь на дворе». Вот о чем я мечтала!

Тем бóльшим ударом стало для меня столкновение с действительным, невыдуманным миром. Только теперь я поняла, как мир относится ко мне. Пока я жила вдали от всех, я не могла представить себе всей глубины своего несчастья. Теперь я узнала, что навеки окована скорбью и железом, как говорится в Писании^[18]. Навеки заперта за дверью, в сравнении с которой тяжелая, с коваными гвоздями дверь трактира все равно что лист бумаги!

Я уткнулась в тарелку, чтобы скрыть под капором слезы, и тут в зал вошла молодая, богато одетая леди. Красавица, каких поискать! Стройная, гибкая, словно ивовый прут, в длинном алом плаще для езды верхом и в разбойничьей шляпе под стать плащу, с копной каштановых волос, стянутых сзади бантом. Глаза у нее были черные, но вместо света души в них вспыхивали хищные искры, как у кошки в морозную ночь. На изящных руках длинные кожаные перчатки, на сапогах шпоры. Она вошла с громким смехом, перебросившись парой слов со стариками на лавке.