Книга Золотое проклятье, страница 125 – Мэри Уэбб

А я ведь тоже послала ему поздравление с Рождеством. Вот оно.

Сарн

Рождество

Дорогой ткач!

Посылаю с письмом простую домотканую рубашку. Говорят, в такой рубашке на теле можно не бояться ни оспы, ни разных других хворей. Холст я соткала из конопли и много добрых, только добрых, старых заговоров прочла над ним. Я часто вспоминаю тот день, когда мы смотрели на стрекоз в пору возмущения воды и все кувшинки были в цвету. На сем до свидания, храни вас Бог.

Ваша покорная слуга,

Пруденция Сарн

Седьмого апреля утро выдалось особенно ясное, чистое. Я опять вспомнила тот цветной образец от Кестера и, пока ходила взад-вперед по полю, рассыпая блестящие семена, напевала «Барли-Бридж».

Приедет ли Кестер ко мне в Сарн, вернется ли из своего Лондона? Знать бы! К августовской ярмарке, сказал он, в пору возмущения воды, когда вдоль всей кромки озера цветут кувшинки, глядя вниз на своих ангелов, и когда синие стрекозы-зимородки и нарядные стрекозы-дамочки с перламутровым отливом освобождаются от своей старой оболочки.

Вот о чем я думала, когда подняла глаза и увидела Тивви – она очертя голову, в каком-то ужасном расстройстве, прибежала ко мне на поле и сказала:

— Скорей, Пру! Ей очень плохо. Это от чая. Он не велел разбавлять кипятком – говорит, для таких, как она, чем крепче, тем лучше. Ну, я и не стала. Она пожаловалась, что чай горький. Но выпила. А через несколько минут так странно затихла… я даже не слышала, дышит или нет. Потом у нее в горле забулькало, и она прошептала: «Иди за Пру».

Я едва успела поцеловать маму. Ее крохотное личико совсем утонуло в подушках.

Она шепнула мне:

— Горький чай! – и улыбнулась; дыхание у нее перехватило, и все было кончено.

Утерев слезы, я спросила Тивви:

— Где этот чай?

Но Тивви уже его вылила.

— Гедеон, – сказала я брату, – что было в том чае, которым ты велел поить маму?

— А я почем знаю! Не я же ее поил, а Тивви.

— Ты знаешь, Сарн! – вскричала Тивви. – Ты сам мне сказал: «Не разбавляй кипятком», это твои слова!

— Прикуси язык, не бреши! – рявкнул Гедеон. – Охота поговорить? Тогда, может, расскажешь Пру, чем мы с тобой занимались на сеновале?

Тивви покраснела как рак и умолкла.

Я ничего не могла от них добиться и послала за доктором, чтобы узнать, от чего умерла мама.

И он спросил, часто ли мы давали ей дигиталис. Я впервые слышала это слово, но он продиктовал его по буквам, и я записала. Нет, сказала я, не знаю даже, что это такое.

— Наперстянка! Наперстянка!

— Наперстянка? – удивилась я. – Нет. Зачем я стала бы давать ей наперстянку?

— Вот именно – зачем? – Он пристально посмотрел мне в лицо.

— Для меня загадка, сэр, – сказала я, – от чего все-таки умерла моя мама. Она уже начала выздоравливать. Что могло случиться?

— Я тоже хотел бы это знать.

— Может быть, сэр, нам надо обратиться с просьбой о коронерском расследовании? – сказала я.

— Вот как! Вы на самом деле хотите получить официальное заключение о причине смерти?

— Ну да, конечно, а что, разве нельзя?

— Нет, почему, но раз вы сами хотите просить о расследовании, то проводить его нет нужды.

Какой-то путаник! Я его не понимала.

— У меня были сомнения, – сказал он. – Но раз вы сами настаиваете… Вероятно, нет иной причины, кроме старости. Со стариками такое случается по весне. А расследование – дело хлопотное, да и затратное… и все из-за крупицы сомнения… бедной женщине уже не поможешь… В общем, раз вы сами на этом настаиваете, нет смысла затевать расследование.