Книга Золотое проклятье, страница 126 – Мэри Уэбб

Я ничегошеньки не поняла из его слов. Однако доктор был человек ученый, не чета мне. Видимо, не моего ума дело, решила я. Ученых людей, которые прошли весь курс наук от школы до колледжа, понять бывает так же трудно, как христианскую Троицу. А у меня хватало других забот, и с похоронами, и со всем остальным, и о докторе я больше не думала. Я горевала о маме. Она лежала в гробу, словно замерзшая птичка, которая не пережила суровую зиму.

Тишина в Сарне сделалась гробовой без моей тихой мамы. Я очень тосковала по ней – сильнее, чем если бы привыкла во всем от нее зависеть: мы больше всего скучаем по тем, кто во многом зависит от нас. Так мать, разлученная с малыми детьми, которые вечно цеплялись за юбку, не чувствует облегчения и свободы, а ходит точно потерянная, и любая работа валится у нее из рук. Вот и я в том апреле, когда дни становились длиннее, часто садилась и плакала, вспоминая ее бедные, жалостно воздетые ручки или ее приветливую заботу, когда я усталая возвращалась домой. Теперь нас было только двое, Гедеон и я; ну и время от времени Тивви. Мы, как всегда, усердно трудились, но на сердце лежала печаль. Гедеон не заглядывал на гумно, зато неустанно поносил Бегилди – тот еще ждал в тюрьме приговора. Ни о Джансис, ни о ее матери мы давно ничего не слышали; и от Кестера не было ни единого письма с Рождества. Но мы снова начали ездить на рынок – товару хватало. Обычно один из нас ехал, а другой оставался присматривать за фермой, и, по слухам, всякий раз, когда Гедеон появлялся на рынке, мисс Дорабелла что-нибудь у него покупала. Уже пошли толки, будто она влюблена в Гедеона, и я боялась, как бы эта молва не достигла ушей сквайра. Честно сказать, благоволение мисс Дорабеллы к моему брату меня не удивляло: Гедеон был видный мужчина, сильный, с твердым характером, к тому же красавец. В то время немногие молодые джентльмены в лаллингфордской округе могли с ним сравниться, тем более что некоторые переехали в Лондон, а некоторые не вернулись с войны. Гедеон ничего мне не рассказывал, но внимание мисс Дорабеллы ему льстило, уж я-то знаю, и однажды, когда она заехала к нам и попросила дать ей молока напиться, я заметила, как его протянутая с кружкой рука мелко дрожит. Но если он и мечтал о дочке сквайра, это была, я уверена, лишь похоть очей, игра молодой крови и желание выбиться в люди, а не любовь, ничего похожего на его чувство к Джансис. И мне не верилось, что он способен еще любить, слишком горький осадок остался у него от первой большой любви – отрава проклятья проникла в его душу, как и во всю его жизнь. Он, без сомнения, увлекся юной леди, однако вдали от мисс Дорабеллы не брезговал ласками Тивви, которую ни в грош не ставил, – просто, по обычаю многих молодых мужчин, охотно брал то, что ему давали, особенно после жестокого удара, разбившего все его планы, и после утраты любимой. В свободные от работы часы он старался уйти из дому вместе с Тивви, словно ему не сиделось на месте. И он не выносил разговоров о маме.

Это казалось мне странным: пока мама была жива, он не выказывал сыновней привязанности. Помню, в Майский день мы с ним отправились на рынок – траур не траур, а торговать надо! – и я указала ему на то место, откуда мама в последний раз помахала нам вслед. Гедеон вздрогнул и глянул туда с опаской, будто почти ожидал вновь увидеть ее. Иногда я замечала, что он в какой-то тревоге смотрит на мамино кресло. Все это меня беспокоило: ничего подобного раньше за ним не водилось. Хотя в остальном он был тот же Гедеон, и ферма была та же, и озеро, и весна. Май принес с собой ласковое тепло, и тугие бутоны, и острые молодые ростки, и пышный цвет, и благоухание, и теплые грозовые дожди – точно так же, как и в любой другой год. Черные дрозды целый день распевали свои волшебные песни, а с четырех или пяти часов утра начинали деловито куковать кукушки. На озере уже плавали камышовые курочки со своими выводками, водяные дрозды – оляпки строили свои основательные, крытые гнезда, у кромки воды резвились трясогузки; и самец цапли разглядывал свою длинную тень в зеркальной озерной воде, словно гадал, сколько же еще ждать, пока его тень догонит тень от церковного шпиля. Сочно-зеленые листья кувшинок лежали на воде, точно пустые плоскодонки: кувшинкам не пришло еще время цвести. Молодые листочки на деревьях в лесу с каждым днем увеличивались в длину и ширину; и подросшая трава уже начала волноваться под ветром; и крепкие хлеба упорно тянулись вверх. На лугу отцвели желтые нарциссы и расцвели голубые колокольчики, сизой дымкой окутав лесистые склоны. Все опять сотворялось наново, и чем ярче были цвета вокруг, тем чаще я думала о Кестере и его ткачестве и тем сильнее упрекала себя за черствость – радуюсь весне, в то время как моя бедная мама лежит в своей свежей могиле. В эту прекрасную майскую пору настал день, когда деревья боярышника на берегу озера покрылись таким обильным цветом, что в воде под ними мгновенно возникла сплошная белая стена. Хотя был полдень, птицы распевали почти так же звонко, как на рассвете, ибо в мае пернатые певцы неутомимы. Мы обедали в доме и собирались снова идти на поле окучивать картошку. Тивви нам помогала. Она частенько приходила помочь, хотя благодарности от Гедеона не видела. Брат угрюмо молчал, весь в каких-то своих мыслях, но иногда ни с того ни с сего вздрагивал, словно у него над ухом кто-то что-то сказал.