Книга Золотое проклятье, страница 113 – Мэри Уэбб

Я вцепилась руками в ворота гумна, от яростного жара на голове у меня вздыбились волосы. В красном свете мелькали черные фигуры, словно на картинке с чертями в аду, но без толку, совсем без толку! Я видела, что пожар занялся от ячменя, сложенного у западной ограды гумна – там, откуда дул ветер. Ячменя уже не было. Вместо него белым пламенем светились две круглые башни – жуткие призраки, размером и формой такие же, как стоявшие там еще вчера огромные скирды, только сплошь из огня. Удивительно, почему они сохраняли свой вид, ведь их содержимое выгорело. Время от времени какой-то кусок бело-огненной башни беззвучно проваливался внутрь, в пустоты из серого пепла и угрюмо тлевшего в глубине красного огня. Вот так и мир сгинет в конце времен, когда сойдет на него огонь небесный. Наверно, мир еще продолжит свой бег по кругу, но его перестанут обволакивать благословенные туманы, и он уже не будет тем прежним, прекрасным, созданным для жизни шаром с узором из синих морей и зеленых гор. Огонь подточит его изнутри, и он уподобится гнилому яблоку, в котором побывали осы, станет легким, пустым, бесполезным. Как наш ячмень, который беззвучно проваливался внутрь себя, словно кто-то невидимый источил его своими ходами. Уж лучше бы он сразу упал и от него осталась куча золы, чем наблюдать эту бесовскую шутку, дескать: «Чем вы недовольны? Вот же он, ваш ячмень! Напеките ячменных лепешек и ешьте себе на здоровье!» Я смотрела на две кишевшие бесами толстые башни, высокие и округлые, обманчиво похожие на скирды, и вспоминала ячменное поле, шорох живых колосьев под ветерком на заре! Вспоминала, как мы старались, как распахивали землю под ячмень и потом засевали ее, между посевами озимой и яровой пшеницы, как мы с Гедеоном снова и снова ходили взад-вперед с сумой семян через плечо или с глубоким круглым коробом, чтобы хватило сходить туда и обратно, как бросали на землю семена широким щедрым движением, словно желали накормить целый мир. Мне всегда нравилось вызывать в памяти эту картину. Сеять не жать, хотя жатва тоже доброе зрелище, итог целого года работы, но в ней все же есть что-то от жадности и присвоения, в отличие от сева. Тянешь руку вперед, хватаешь колосья, ревниво пригибаешь к себе и забираешь их у земли. В жатве серпом мне всегда чудится алчность. Другое дело косьба – замахнулся и срезал под корень все подряд, без любви и без гнева, бесстрастно, словно вершишь Божий суд. То же и в молотьбе: казалось бы, вот уж где ярость бьет через край, но и тут нет желания завладеть и присвоить. Словом, для меня жатва значит жадность, а сев – щедрость. Ходишь по пашне из конца в конец, несешь с собой зерна, которые так заботливо перебирал, отделял от мякины, берег как зеницу ока ради этого часа.

И хотя это твое единственное богатство, ты без колебаний горсть за горстью разбрасываешь его, и чем больше зачерпнул, тем радостнее тебе, и ты бросаешь свой хлеб направо и налево, опять и опять… Кто не знает крестьянской жизни, назвал бы тебя полоумным: ты будто бы вознамерился накормить всех окрестных птиц – за тобой на борозды слетаются грачи, скворцы и множество мелких пичуг, настолько мелких, что, будь это цыплятки, любой куровод забраковал бы их и корм на них тратить не стал бы.