Книга Золотое проклятье, страница 114 – Мэри Уэбб

Приятно видеть, как летят в лучах солнца золотые зерна и весенний ветер разбрасывает их тут и там. Или когда сеешь озимую пшеницу, то день, скорее всего, безветренный и все вокруг в теплых коричневых тонах, словно крепкое, выдержанное пиво, и даже в воздухе стоит густой и слегка хмельной дух. Я готова была сеять хоть круглый год, а вот Гедеон не особенно любил это дело; иногда мне казалось, что ему жаль расставаться с зерном и сеет он слишком редко – только зря расходует землю и труд. Такие мысли пронеслись у меня в голове, и вспомнились мне погожие вечера, когда мы с мамой ходили на ячменное поле взглянуть на первые, поначалу скудные, нежно-зеленые всходы, потом на мягкую густую шерстку, покрывшую бурую землю плотным зеленым ковром, потом на подросшие, окрепшие, островерхие, сочно-зеленые ростки, которые со временем еще больше вытягивались и делались гибче, и ветер пробегал по ним, точно челн по воде, и они обретали свой голос, свою песню, и выбрасывали вверх зеленые, заплетенные косой колоски; колоски наливались соком, набухали, созревали – и наконец перед тобой уже расстилается целое поле спелых колосьев, столь совершенных, словно они только что вышли из рук самого Творца: сплошь золотые, сверху донизу из чистейшего, беспримесного золота – золотые листья, золотой стебель, золотая шишковатая головка с длинной золотой бородой. И золото это доброе, невинное, в нем нет ничего от адского, ядовитого золотого соблазна. Ах, я не могла налюбоваться на него! Бывало, воскресным утром пойду к колодцу за водой, поставлю ведра на землю – и бегом на хлебные поля, которые нежились под бескрайним голубым покоем небес, словно живые создания, когда они сыты и довольны. Среди хлебов щебечут, переговариваются о чем-то своем веселые птички; ласковой волной пробежит по полю ветерок; высоко в небе летают грачи; на голубом фоне бледным золотом отливает ползучая жимолость, расцветшая во второй раз. Тепло обволакивает тебя, и ты вдыхаешь сладостный запах хлеба. О, королевский дар! Какой другой запах может сравниться с ним? Он богаче и слаще нектара. В нем и лето, и мороз; и вода, и твердость кремня – все впитал он в себя через свой полый стебель. Запах хлеба есть запах жизни для человека и всей домашней живности.

Такие мысли мелькали у меня, пока я стояла, как оглушенная, вцепившись в ворота, не в силах пошевелиться, и раскаленный ветер обжигал мне лицо. Иные несчастья заставляют тебя вскочить и действовать ради собственного спасения, но слишком большая беда не оставляет тебе ни единого выхода, бороться с ней бесполезно. И тогда твоя душа цепенеет, точно кролик под хищным взором горностая, ибо знает, что гибели не миновать.

Огонь перекинулся на две самые большие скирды пшеницы. Едва лизнул их, и они, считай, уже пропали. Не успеешь глазом моргнуть, как они вслед за ячменем отправятся в небытие. А скирды были добрые, плотно сбитые, продолговатые и очень высокие (еще чуть выше – и могли не устоять): иначе на гумне не хватило бы места, столько хлеба собрали в тот год! И пшеница была добрая – колос налитой, стебель длинный, нигде ни пятнышка мучнистой росы. Не сосчитать, сколько времени у нас ушло, чтобы посеять и сжать две эти скирды, – их целый день на громадных телегах свозили с полей на гумно. И на наших глазах они исчезли! Огненная громада с двумя большими черными формами внутри – вот и все. Огонь двинется дальше, оставив бесам безмолвные серо-белые жилища со зловещими красными отблесками в потаенных проходах, куда кусок за куском обвалятся стены. Пшеничные скирды размером поменьше стояли у изгороди в дальнем конце, но рядом с теми двумя, полыхавшими, был сложен овес, нежный, бледно-желтый, по красоте не уступавший папоротнику, которым украшают гостиную какой-нибудь леди.