Книга Сначала повзрослей, страница 80 – Маша Малиновская

Я прижимаюсь своими губами к его и чувствую, как он расслабляется. Держался строго и спокойно, но изнывал от напряжения. Какие ещё признания мне нужны? Никаких!

— Я люблю тебя, — вырывается то, что набухало в груди давно, но так и не было произнесено. И в топку любовные романы, убеждающие, что мужчина должен признаться первым.

— Женька… — шепчет в ответ и, наконец, улыбается. Тоже берёт моё лицо в свои сильные грубоватые ладони, — какая же ты… В тебя невозможно не влюбиться. Да так, что сердце выпрыгивает из груди, будто мне лет семнадцать, и я впервые ощущаю это крышесносное чувство.

Я прикрываю глаза, испытывая невероятное облегчение. А ещё радость и счастье. За спиной словно крылья вырастают, когда после наших признаний Герман целует меня. Внутри всё плавится до состояния горячего сладкого шоколада. Атмосфера разряжается, и мы в спокойном настроении едем домой.

Но только до лифта. А в нём что-то случается снова.

— Ты так просто готов был меня сегодня отпустить? — спрашиваю, не выдерживая. Мне почему-то очень-очень важно знать это.

— Нет, конечно, — усмехается. — Наивная ты какая, девочка моя. Никуда я тебя больше не отпущу.

Прямо тут, в кабине лифта, между нами будто искра проскакивает. Резкая вспышка возбуждения от одних лишь скрестившихся взглядов. Воздуха сразу становится мало, а тело начинает пылать так, что хочется прямо здесь и сейчас сорвать одежду с себя. И с Германа…

Мы бросаемся в объятия друг к другу и сталкиваемся губами. Целуемся, словно боремся. Не нежно и мягко, а будто каждый отвоёвывает своё.

— Скажи мне, Женя, — Герман почти рычит, прижимая меня к металлической стенке лифта, — что в тебе такого, что я разум теряю? До квартиры три метра, а мне хочется замуроваться с тобой в этом долбанном лифте, потому что эти самые три метр кажутся сейчас непреодолимыми километрами?

Мы всё же справляемся с этими метрами, пусть и словно в тумане. А дома… дома случается то, от чего у меня потом при воспоминаниях ещё долго краснеют щёки.

Когда мне кажется, что вот, то что мы делаем — верх раскрепощённости, а потом Герман проворачивает со мной что-то ещё… что-то такое, отчего предыдущее кажется невинной игрой. Нежность, грубость, напор — всё сливается в единую мелодию. Я больше не пытаюсь закрыть себе рот, чтобы сдержать стоны и даже крики, потому что их сдержать попросту невозможно.

После секса сил остаётся, чтобы кое-как ополоснуться в душе и сделать чай. Ноги будто не мои — дрожат и подкашиваются так, словно я пробежала марафон. Во всём теле приятная усталость, а низ живота кажется тяжёлым.

Я передаю одну чашку Герману, а со второй сама осторожно опускаюсь в кресло в гостиной. На экране своего смартфона замечаю сообщения в рабочем чате “Джаза”, и это мне напоминает ещё кое о чём, о чём я хотела поговорить с Германом.

— Герман, — в животе становится щекотно от волнения. Сначала я думала, что не имею права спрашивать об этом, но потом подумала, что это не так, — ты встречался с женщиной — Екатериной, мне Ксюша говорила. Вы же больше не видитесь?

Замираю, почти не дышу в ожидании его реакции. Разозлится? Отмахнётся?

Но Герман улыбается в ответ, вполне спокойно и даже весело.

— У Ксюхи язык — помело, — качает головой. — Конечно нет, Женя. Или ты думаешь, что я живу с тобой, сплю с тобой, а временами бегаю к ней?