Книга Свято место, страница 107 – Тем Гарценштейн

— Кристина. Голос получился неуместно хриплым, усталым, будто он вновь смертельно ранен и умирал.

Шелест страниц. Роман о пастухе, что решил обойти весь мир. Двести страниц уже прочла, осталось сто сорок. Пастух как раз обрел романтический интерес и готовился признаться в чувствах, и это куда увлекательнее, чем муж.

Она сидела на самом краю кровати, закинув ногу на ногу. Волосы распущены, чуть подведены глаза, крупные перстни сверкали на пальцах. Невыносимое равнодушие, ироничное и заслуженное, но Густав подошел ближе, чувствуя, как начинается знакомое головокружение, и заметил, как трясутся ее белые руки.

— Скажи же что-нибудь.

Кристина облизнула губы и закрыла книгу, зажимая меж страниц большой палец, будто отвлекалась очень неохотно.

— Что сказать тебе? – почти беззвучное, ленивое растягивание гласных.

— Например, что скучала, – предложил Густав. – Что говорят, если мужа не было больше месяца? В твоих книгах есть совет для таких случа…

— Обычно думают, что он умер, – вздохнула Кристина, резко поворачивая к нему голову. – Умер!

— Ты не выглядишь как та, кто сильно волновался. Впрочем, твое самообладание, Кристина, всегда восхищало.

Уголок ее рта еле заметно дернулся, и она печально качнула головой, будто утомилась спектаклем еще до третьего звонка.

У арочного окна, беззастенчиво демонстрируя чугунное нутро, стояла старая ванна, спроектированная еще Павлом Грацевичем: вытянутый овал с массивными краями, выгнутые позолоченные ножки, похожие на тюленьи ласты. Завернув рукава хлопковой рубашки, Густав помыл руки и лицо. Апатично, будто все ему опостылело, расстегнул рубашку, и Кристина, к своему стыду, подумала, что муж кажется ей безумно привлекательным даже сейчас, в грязной одежде, пахнущий дрянным табаком, растрепанный.

Однажды знакомая, напившись ядреного коньяка до розовых поросячьих щек, заметила, что Густав всегда выглядит так, словно знает твой самый страшный секрет. Кристина бы совсем не удивилась, будь это так: у него везде свои люди; он заманивал, запугивал, расставлял информаторов в неожиданных местах, перекупал чужие вести. Но для Кристины самым важным в Густаве было, конечно, другое. Она боялась. Не жилистого тела, не кулаков, не кошмарных глаз и не его репутации. Кристина боялась забыться.

Есть вещи, которые навсегда заперты в мрачном замке прошлого. Но порой кто-то двигал занавесы, давая возможность снова заглянуть в пыльные окна.

Вещи, которые хотелось бы забыть, но нельзя.

Как отринуть воспоминания о том, как он, вот этот монстр, когда-то очень давно целовал при встрече ее запястья, и она, еще глупая и безумно счастливая, хохотала, смущаясь до красноты щек? А потом он непременно обнимал ее за плечи, но никогда не прижимал к себе, точно ощущая эту гигантскую пропасть между ними. Кристина всегда замечала, как он стыдится своей бедности и поэтому водит ее в свои, только ему понятные места. А она не могла взять в толк, откуда в нем это опасение, что она вдруг его бросит. Видит бог, она бы голодала и подметала пол своими волосами, если бы он захотел.

Густав – самое невозможное, что с ней случалось, и все в нем было до жжения в груди исключительное: как он смотрит, чуть прищурившись, как говорит, как молчит.

Как же он, господи, молчит!