Книга Маяк на улице Рамбла, страница 30 – Льюк Оливерас

Со списком на руках Одноглазый не раздумывая отправился обходить всех должников, умоляя их помочь тому, кто в свое время стал их благодетелем.

Слух разлетелся с поражающей быстротой. Люди спешили в киоск отдать дань уважения человеку, который о них заботился. Сеньора Роса очень любили в Пятом округе, и жители совершили почти невозможное, чтобы не оставить его в беде. Некоторым удалось вернуть лишь несколько песет, а кто-то выплатил долг почти полностью – все понимали, что общественно-политическая ситуация могла погубить человека, протянувшего им руку помощи, не требуя ничего взамен.

За несколько часов с помощью Атилио – он следил за длинной очередью, образовавшейся на Рамбле, – дон Рамон сумел собрать необходимую часть денег, чтобы избежать песчаных дюн и удушающей жары. И он едва успел, потому что скудные вести, доходившие из далекой африканской территории, были неутешительными: бойцы, сражавшиеся под национальным флагом, гибли как мухи.

Накануне отплытия корабля ростовщик пошел в контору начальника дока, чтобы уплатить «взнос», дававший ему возможность избежать участи тех, кто отправился в неизвестность.

Под взглядами многих знакомых ему мужчин, среди которых был и Мигель Моралес, дон Рамон был вынужден прикусить язык и сохранить твердость – ради семьи. Он ненавидел себя за то, что больше не был своим парнем, но родных он бросить не мог. Дома у него почти не осталось денежных запасов, но свой долг перед государством он выполнил. Далее он собирался запастись едой на несколько дней и запереться в родном доме, пока буря не утихнет. Первая задача – спасти свою шкуру – была выполнена.

* * *

Еще до того, как дон Рамон укрылся в доме вместе с семьей, чтобы оградить их от возможных беспорядков, на улицах города прошли несколько антивоенных демонстраций, которые были жестоко подавлены полицией. Волна народного протеста разрасталась с невероятной скоростью, и вскоре была объявлена всеобщая забастовка, что повышало угрозу вспышек уличного насилия.

С крыши здания на улице Тальерс, где проживала семья Рос, дон Рамон и его сын Льюисет наблюдали за обманчивым спокойствием, царившим на улицах. В округе не было ни души, если не считать несколько горячих точек, где требования протестующих становились все более радикальными.

В понедельник, 26 июля, на работу никто не вышел; заводы, магазины и мастерские превратились в бездушные скелеты.

Одноглазый, верный слуга дона Рамона, раздобыл экземпляр газеты, чтобы разузнать, что творилось вокруг. «Ла Публисидад» уделила всего четыре строки сообщению о неизбежной всеобщей забастовке – мирной и организованной. Однако эта статья стала последним материалом перед затишьем – ситуация была взята под контроль лишь неделю спустя.

Эти строки не на шутку встревожили дона Рамона. С одной стороны, он не мог не думать о незавидной доле своих товарищей, которых государство принудительно отправило на фронт. Такие же, как и он, отцы семейств не смогли откупиться от смертельного приговора просто потому, что у них не было достаточно денег. С другой стороны, как он смог бы защитить свою семью, если бы беспорядки затянулись? Рано или поздно ему пришлось бы выйти на поиски провизии, иначе не выжить. А выход на улицу был сопряжен с риском стать жертвой перестрелки гражданских и военных.