Книга Поместье Блэкторн, страница 44 – Джей Ти Джессинжер

Я завидую этой свободе. Пусть весь город боится и чурается их, но они хотя бы не живут в золотой клетке, как я.

Имя Крофтов, состояние Крофтов, положение Крофтов в обществе… все это душит меня. Эта подушка была прижата к моему лицу, сколько я себя помню. Перекрывала мне кислород.

Быть Крофтом – это проклятие.

Неудивительно, что самоуничтожение столь распространено среди нашей родни. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее в страданиях.

Я улавливаю самое окончание муторных рассуждений отца:

— …и дом Кэмпбеллов. Начальник пожарной службы сказал, что они не нашли причину возгорания. Подозрительно, если спросите меня. Сначала Мэй ни с того ни с сего возвращается в город, а на следующий день их дом сгорает дотла? Это чудо, что никто не пострадал. Никогда не забуду тот день, когда она прокляла Бекку. Ты помнишь, Ронан? Прямо здесь, на глазах у всех, на зимнем карнавале. «Желаю, чтобы ты стала та-кой же уродливой снаружи, как и внутри!» – Он посмеивается. – Да уж, прилипло к ней это намертво.

— Я не понимаю, почему ты не можешь попросить их арестовать, – говорит по-прежнему надувшаяся Диана.

Отец меланхолично произносит:

— Боюсь, для этого уже лет двести как поздновато.

— Но им не должно сходить это с рук! Творят, что вздумается! Раскидываются своей порчей направо и налево, кошмарят людей!

— Просто береги от них Огюста, ладно, Диана? Это шайка психопаток-мужененавистниц.

— Они не ненавидят мужчин. Они ненавидят, когда их держат на поводке. Не всех женщин можно купить. – Я выразительно смотрю в сторону мачехи.

Отец вздыхает:

— Не задирай ее, сынок.

Взвинченная, закипающая Диана швыряет салфетку на тарелку и встает.

— Я не обязана сидеть здесь и терпеть это. Огюст, пойдем.

Огюст слезает со своего стула и безропотно берет мать за протянутую руку.

— Пока, Ронан.

— Пока, Огги. Скоро увидимся, пацан.

Он улыбается:

— Ладно.

Как только они выходят, отец приказывает лакею оставить вино и выметаться. Остальных слуг он тоже прогоняет, похлопывая в ладоши, чтобы они поспешили. Когда все уходят, он несколько минут допрашивает меня по поводу ситуации в компании.

Это давно знакомый мне ритуальный танец. Я отлично знаю свою роль. Хотя бразды правления больше не у него в руках, он все равно хочет чувствовать, будто участвует в делах. Будто он ценен. Я улавливаю в нем образ будущего себя, как через много лет я буду задавать своему сыну те же вопросы.

Эти размышления приводят меня туда же, куда я возвращался уже тысячи раз. А именно, к нашему с Мэйвен ребенку.

Которого она, по ее словам, потеряла.

Хотя на фотографии ее дочери, которую она мне предоставила, не заметно никаких отличительных черт или породы моей семьи, но что-то во взгляде, с которым она смотрела в камеру, показалось мне смутно знакомым. Улыбка отсутствует, голова слегка отвернута, взгляд настороженный – как будто она не хотела, чтобы ее снимали.

Точно такое же выражение на всех фотографиях и у меня.

И поэтому мне нужно выяснить все, что только возможно, об этом глазном хирурге из Лос-Анджелеса, про которого говорила Мэйвен: докторе Бретте Латтманне. Конечно, я уже поискал его в интернете и чересчур долго рассматривал снимок с его портретом на главной странице клиники.

Беа не его. В этом я уверен. А если она моя… Остается только одно.