Книга Чужой ребенок, страница 12 – Элли Чэндлер

— Мириться.

— Правильно. Мириться надо сладким.

Лифт стоял на первом. Я вкатила чемодан, поставила коробку сверху, зажала бутылку под мышкой и нажала восьмой.

Двери закрылись.

Запах я поймала сразу.

Тяжёлый, сладкий, с чем-то цветочным поверху и приторным на дне. Такие духи держатся в кабине минут двадцать после человека. Я стояла посреди этого облака и дышала им, потому что деваться в лифте некуда.

Женщина. Недавно. Ехала вверх.

Духи дорогие. Я разбираюсь: у меня на полке стоят четыре флакона, и три из них подарил Сергей. Дешёвое пахнет спиртом первые две минуты и выветривается за пять. Это держалось и не выветривалось.

Я перебрала соседей. На девятом живёт пара пенсионеров, на седьмом — семья с двумя детьми, на десятом квартира стоит пустая с весны. Кто угодно мог приехать в гости, разносчик, риелтор, женщина с четвёртого этажа.

Лифт остановился на восьмом. Я вышла и осталась стоять на площадке.

У меня в груди сделалось узко. Я стояла с чемоданом, коробкой и бутылкой, в пальто, и не могла заставить руку достать ключи.

Смешно, если разобраться. Восемь дней я хотела домой.

За дверью стояла тишина. Я слушала её и разговаривала сама с собой: Катя, ты сейчас войдёшь, поставишь торт и будешь виноватой женщиной с повинной. Ты для этого ехала. Ты для этого написала на креме два слова.

Я достала ключи и вставила в замок.

Дверь я открыла тихо. Замок у нас мягкий, если придержать язычок, он входит без щелчка — я так делала сотню раз, возвращаясь с ночных заседаний.

В прихожей горел свет.

Первое, что я увидела, — обувь. Мои туфли стояли на полке, где я их оставила. Рядом с ними, посреди пола, лежали женские ботильоны, замшевые, с молнией на боку. Один на боку, второй ровно.

Я знала эти ботильоны. Я стояла рядом, когда Вика их мерила в феврале, и говорила ей, что каблук низковат.

Пуховик висел на крючке. Мой крючок, слева от зеркала.

Я поставила коробку с тортом на тумбу. Очень медленно, придерживая крышку, чтобы картон не хрустнул.

Из глубины квартиры шёл звук.

Сначала я не поняла, что это. Потом дошло: телевизор в спальне, какой-то фильм, музыка на фоне.

А потом сквозь музыку прошёл смех.

Женский. Низкий, в два приёма, с придыханием на конце.

Я узнала его мгновенно. Этим смехом Вика смеялась у меня на кухне восемь лет. Она смеялась им в прошлом месяце, за тортом, рассказывая про медсестру.

Сверху лёг его голос. Слов я не разобрала, только интонацию — расслабленную, тягучую, с ленцой.

И снова её смех.

Я стояла в прихожей своей квартиры, в пальто, с бутылкой шампанского под мышкой.

Со мной случилась странная вещь. У меня выключилось всё, кроме зрения и слуха. Я видела коридор до мельчайшей трещины на плинтусе, я слышала капающий кран на кухне. Тело перестало существовать: ни рук, ни ног, ни сердца.

Мысль пришла одна. Мне до сих пор стыдно за её наивность.

Она заболела, и он её уложил.

Я держалась за эту мысль секунды четыре. Она держала меня стоя.

Потом я поставила бутылку на пол, сняла пальто и повесила его на свободный крючок. Расстегнула сапоги и сняла их. Я делала это по порядку, спокойно, потому что тело просило порядка.

И пошла по коридору.

Восемь шагов. Я считала.

По дороге я прошла кухню. На столе стояли две тарелки с остатками, вилки поперёк, доска с сыром. Гладильная доска торчала у стены — та самая, я убрала её в понедельник утром по его просьбе. Кто-то достал её и бросил.