Книга Неживой свидетель, страница 20 – Валерий Шарапов

— Нет, конечно! — начал соображать сержант. — Захотели бы просто напакостить, гнилыми овощами или тухлыми яйцами склад забросали бы.

— Правильно мыслишь, — одобрительно сказал Бурцев. — Тогда вот мой второй вопрос. Вынул бы кто-нибудь из них нож? Не вынул бы. За нож наш убийца схватился от неожиданности. То есть сторож на месте отсутствовал какое-то время, а затем внезапно вырос как из-под земли, когда хулиганы проникли на склад.

— А что, если они сторожа видели и все равно взялись за нож? — задумался Варов.

— Тогда, Дима, налицо предумышленное убийство, — встрял капитан Ефимов. — И наше дело становится сложнее, чем казалось. Быть может, преступники хотели убить сторожа, а двери на склад взломали для отвода глаз, чтобы инсценировать попытку неудачного ограбления.

— Как все сложно и запутанно! — охнул сержант с таким видом, словно еще чуть-чуть, и схватится за голову.

— Хочется верить, что мы сейчас на ходу придумываем тайны, которых и в помине нет, — продолжил майор. — Да только местоположение тела мы пока так и не объяснили. Добавь к этому тот факт, что вдова что-то утаивает. Сына ее подруги я проверил и ничего подозрительного не обнаружил. Ты, Дима, пока занят в архиве с Рудзиевым, посмотри на всякий случай, нет ли у Клюшникова судимости. Но, по-моему, он мужик нормальный. Так, о чем нам чуть не проболталась гражданка Нефедова? А секрет ее, прошу заметить, напрямую связан со складом и, следовательно, может иметь отношение к убийству сторожа.

Преступный замысел выдают порой совершенно незначительные детали. Лежал бы труп Нефедова перед дверями склада, а не за углом, не запиналась бы и не скрытничала Марфа Петровна — и не пришлось бы Олегу Бурцеву предполагать, что за смертью старика стоит нечто большее, чем печально закончившаяся хулиганская выходка. Пока же опергруппа гадала, что называется, на кофейной гуще…

Прежде чем провести повторный допрос Марфы Петровны, майор решил побеседовать с ее детьми. Точнее, со старшей дочерью. Марию Ивановну он уже видел, ничего полезного она не смогла сообщить. На очереди Настасья Ивановна. Работала она в том же ателье, что и сестра, но в должности портнихи.

Настасья Ивановна — особа лет за пятьдесят, дородная, крепко сложенная, с грубыми руками — лицом и фигурой походила на раздобревшего мужика. Вероятно, характером тоже — уж точно крепче, чем младшая сестра. Об этом свидетельствовали отрывистые, размашистые движения, осанка портового грузчика, но в первую очередь взгляд. По глазам не скажешь, что Настасья плакала об отце, в отличие от Марии, чьи припухшие веки и раскрасневшиеся белки выдавали водопад пролитых слез.

На соболезнования ответила сдержанным кивком.

— О его работе ничего я толком не знаю, — обрубила она расспросы Бурцева. — Иван с нами никогда не разговаривал, он с мамкой-то поговорить не любил, а дочерей и вовсе не замечал. Да мне и не интересно было, знаете ли. Очередной склад, где он спит целыми днями. Названия складов меняются, работа нет. Сторож пожизненно. — В голосе ее прозвучало презрение.

— Похоже, вы не одобряли занятий отца?

— Отец он мне только по паспорту. Иван всю свою жизнь от семьи прятался на чертовых складах, отсыпался там и обжирался, пока мать за домом следила и на трех работах спину гнула. Я с малых лет в услужение к господам пошла. Потом советская власть пришла, господа сбежали в Париж, да для меня все это было уже поздно, выросла я. Так детства и не видела.