Книга Таежная банда, страница 3 – Валерий Шарапов

Подобрались солдаты с автоматами, мнущиеся напротив, встали в подобие шеренги. Почудилось на миг: передернут сейчас затворы, взовьется над лагерем: «Именем Союза Советских Социалистических…» Но нет уж, кукиш. Это не расстрел, а как бы совсем наоборот… Начальник колонии Павел Ильич Максимов смотрел тяжело, из-под бровей, комкал в руке бумажку. Кряжистый, основательный, убедительный. Лицо у него было серое, с мешками под глазами (прикладывался, не без этого). Глаза по очереди сверлили выстроившихся заключенных, и только на Егора он глянул без злости, даже потеплело в глазах, жалость мелькнула — эх, лучшие уходят…

Павел Ильич молчал, ждал. Еще не все вышли из штабного барака — там получали личные вещи, ставили на вечную память подписи в ведомости. Возникала неопределенная пауза. Сизый и Штопаный ухмылялись, но пока вели себя в рамках дозволенного. Помалкивал Варан, как-то поводил плечами, и создавалось ощущение, что он куда-то торопится. За спинами военных стояли еще четверо — видимо зрители. Или не совсем. Люди с выправкой, но не военные. Чувствовалось что-то родное, забытое. Оперá из Болотнинска — местного райцентра, находящегося в пятнадцати верстах от колонии. Такова уж работа — присутствовать на подобных мероприятиях, мотать на ус, запоминать лица. Разумеется, просмотрели все дела будущих амнистированных. Больше четырех месяцев продолжается в стране амнистия — и поняли уже, что это такое и кого выпускают на волю.

Пристально смотрела женщина, одетая в мужскую одежду, — темноволосая, с миловидным, но смертельно уставшим и обострившимся лицом. Она, как и Павел Ильич, окидывала взглядом присутствующих, задержалась на Егоре, взгляд двинулся дальше. Рядом с ней стоял мужчина лет тридцати восьми — рослый, с волевым, но каким-то невыспавшимся лицом. Видимо, начальник. Личность смутно знакомая — приезжал на зону несколько раз по своим милицейским делам. Общался с офицерами из оперчасти, ходил по баракам, беседовал с заключенными. Этот парень был какой-то рассеянный, взгляд, скользивший по лицам заключенных, задержался на Варане. Последний как-то напрягся.

Обособленно мялись еще двое — рангом пониже. Невысокий крепыш лет тридцати пяти и парнишка, усиленно делающий деловое лицо, — видно, новенький в отделе.

Ну наконец-то! Заскрипела дверь штабного барака, и на крыльцо вывалились еще два упыря. Именно те, кого так не хватало строящему социализм обществу! Скалился Верблюд — в принципе молодой, едва тридцатник разменял, а уже урод. Причем во всех смыслах. Нескладный, длинноногий, на удивление проворный. Он ходил, подпрыгивая, одно плечо было ниже другого, а за спиной, словно вещмешок, торчал горб — небольшой, но досадный. Рожа у парня была соответствующая. Насмехаться над его природными дефектами давно перестали — кулак у уголовника был тяжелый. Рожа у парня просто цвела.

— Явились не запылились, — проворчал Сизый. — Верблюд, вы там че, автографы раздавали?

— Гы-гы! — заржал Верблюд и начал неудержимо кривляться. Праздник же великий, пацаны!

— Встать в строй! — рявкнул Максимов.

Верблюд сделал понимающее лицо: без базара, начальник, — шмыгнул в конец строя. Вальяжно подошел и пристроился с другого края последний член команды «выпускников» — с выразительной кличкой Бармалей. Не сказать, что очень рослый, но крепкий, с пудовыми кулаками, с широкой и даже добродушной рожей. Скалиться Бармалей любил, как и любой порядочный зверь, но мозгов в голове было маловато. Хоть и дурак, а соображал: сила есть, а ум все-таки нужен. Пару лет назад прибился к Варану, был его телохранителем, порученцем (принеси — подай — пошел на…) и неплохо себя чувствовал.