Книга Психотомия, страница 27 – Игорь Артюхов

Однажды, спеша на школьную линейку, Антон споткнулся и упал, разодрав колено и брюки. Он вернулся домой, боясь позорить мать таким видом в школе, и получил тут увесистой дубиной из мокрого полотенца прямо в затылок. Тогда у него пошла кровь из носа, и надменное, перекошенное злобой лицо матери разгладилось на секунду от испуга. Она просто рявкнула «сиди сегодня дома!» и хлопнула дверью, оставив сына на кухне с носом, забитым ватой.

Кота обнаружили и выдворили – мать взяла его аккуратно, с матерным ворчанием мягко посадила на газон, и это была единственная мягкость, которую Антон видел от неё в жизни. И, доделав уроки, он с трепещущим сердцем выскочил на улицу, не оглядываясь на нечленораздельно орущую в спину мать, и начал искать. Он лазил по деревьям и бетонным обломкам заброшек, заглядывал в открытые люки, зажимая нос, протискивался между баками у помоек. Он не успел дать своему новому другу имени, поэтому просто надрывно и со слезящимися глазами звал его, выкрикивая «Ко-о-от!», но его он так и не нашёл. Домой Антон вернулся в разодранной одежде, грязный, весь в ссадинах и царапинах. Мать начала охаживать его ремнём по шее и голове, но сын будто ничего не чувствовал. Он тихо всхлипывал и надеялся, что его кто-то подберёт к себе – в нормальную заботливую семью. «Его» – это, конечно же, кота.

Как и наказывала мать, Антон поступил в медицинский. Переехав в областное общежитие, семнадцатилетний студент наконец сбросил с груди невидимую шпалу, с которой раньше просыпался каждый день. Новые друзья, новые знакомства, новая жизнь. Выслушивать по телефону истерические наставления об учёбе и дисциплине стало почти рутиной, а домашний страх и паника постепенно сменялись терпимостью, а затем безразличием.

Антон Николаевич Киселев учился не сказать чтобы прилежно, но неплохо и стал хорошим терапевтом с сертификатом врача общей практики. Звёзд с неба не хватал, но и пациентам не вредил. Хорошо ориентировался в протоколах лечения, документацию вёл как положено, был достаточно внимателен, чтобы всегда ставить запятую в нужном месте, указывая дозировки препаратов. Работой не горел – просто трудился, как исправный, но маломощный мотор: без перегрева и рывков.

Коллеги, однако, заметили за ним одну особенность. Доктор Киселев был отзывчивым врачом – предельно отзывчивым, до такой степени, что это начинало немного смущать людей в коллективе. Если не пугать…

Медсестра зашивается в процедурном кабинете – Киселев уже берёт штатив и идёт ставить капельницы. Сёстры не могут переложить тучного больного с каталки на кушетку – Киселев уже рядом. Нужно подмениться на дежурстве – он тоже может. Раздать таблетки – «давай я сам!». Отвезти пациента на рентген – усаживает в кресло и везёт. Однажды он даже отобрал швабру у санитарки и сам вымыл пол в ординаторской под изумлённые взгляды коллег.

При этом совсем уже блаженным его назвать было нельзя. В общении Киселев мог рассказать анекдот, выпить за компанию и матерно обсудить особо надоедливых пациентов. Но стоило ему решить, что кто-то нуждается в помощи, он будто проваливался в гипнотическую отрешённость: глаза становились стеклянными, массивные брови складывались в напряжённый «домик», губы смыкались в тугую нитку, прерывая речь на полуслове, и врач устремлялся к лифту проталкивать очередную каталку вместе с медсёстрами.