Книга Психотомия, страница 114 – Игорь Артюхов

И лишь одно оставалось его настоящим увлечением – те несколько часов в неделю, когда он вёл занятия по латыни. Студенты на его занятиях сидели в гробовой тишине. Часть – те, кому искренне была интересна магия древних слов, – слушали заворожённо, следя за движением его губ, выводящих изящные «aqua» и «caput». Другие – даже самые отпетые хулиганы, пришедшие «для галочки», – не смели не то что перешёптываться, но и громко дышать. В этой звенящей тишине царила алгоритмичная ясность. И вообще, с чего это латынь называют мёртвым языком, когда она самый живой из существующих? Это основа, которая, вплетаясь в названия препаратов и процедур, дарит жизни миллионам.

Леонид Никодимович вёл студентов по лабиринту терминов, где каждое слово было кирпичиком в здании огромного, сплетённого из множества лабиринтов храма медицины. Отработанным взмахом указки он обращал внимание первокурсников с оловянными глазами на изящные суффиксы: -itis, превращавший gaster в gastritis; -oma, порождающий зловещую glioma или sarcoma. Раскладывал перед ветреными головами вчерашних школьников основы: cranium, abdomen, arteria, vena. Знакомил со значениями прилагательных-указателей – superior, inferior, anterior, posterior, – которые были не просто словами, а ключами к координатам человеческого тела. А потом возвращался в кабинет дирижировать нормативно-правовыми актами.

Да, когда-то он поступил в университет с мечтами о большой, кровавой медицине. Прогуливаясь на улице, он буквально грезил, чтобы кто-то из прохожих рухнул без сознания, и чтобы уши пронзил хруст рёбер под его выпрямленными руками, проводящими реанимацию. Иногда Протасов с ностальгией вспоминал студенческую практику: запах операционной и холод хирургического инструментария, хотя тогда ему удавалось лишь катать ватные шарики и клеить крафтовые конверты. Но родной университет цепким плющом опутывал его новыми обязанностями. Университет и был пациентом, который стонал, загибался и просил помощи, оставляя лишь одну отдушину – латынь. Ведь… «Parva sed apta mihi».

И вот когда он уже почти ощущал вес ректорской мантии на плечах, судьба подставила ему подножку – Лиду. Статную, фигуристую студентку-третьекурсницу.

Сначала всё было удобно: молодая, притязательная любовница, которой он оплачивал квартиру, покупал брендовые вещи и финансировал развлечения. Протасов нисколько не был этим обременён, наоборот – полностью отдавался чувству покровителя, которое придавало ему сил. Но в ожидании новой должности Леонид Никодимович, привыкший к контролируемому ритму, почувствовал, как земля под ногами зашаталась после внезапной новости.

Ультиматум был прост: либо Лида оставляет ребёнка, либо идёт в ректорат и к губернатору. Про аборт она не желала и слышать. Она с надрывом кричала в трубку, содрогаясь от понимания, что этот ребёнок – её единственный шанс закрепиться в чарующем мире достатка и статуса, который она вкусила сполна.

Выслушав истеричную речь, Леонид Никодимович весь вечер просидел в кабинете, вглядываясь в потёмки за окном. Скандал повредил бы не только ему, но и всему университету. Охладеют нужные связи, а он уже слишком много вложил в этот вуз, чтобы позволить ему пострадать из-за такого казуса. Уйти сейчас, когда столько проектов висит на волоске? Нет! Тот самый голос, который возникал то ли в его голове, то ли где-то в кабинете, чётко обосновал: незапланированный ребёнок – это не капитуляция и не конец свободе. Всего лишь дополнительные расходы, которые он легко может потянуть.