Книга Психотомия, страница 111 – Игорь Артюхов

Николай Антонович вошёл, остановился посреди кабинета и медленно огляделся. Подошёл к столу, потрогал спинку кресла, отодвинул его, сел. Следом вошла Алла Семёновна и встала навытяжку у стола с блокнотом.

— Значит так, – произнёс он и сложил руки на столе. Его и так от природы сиплый голос вышел чуть тише, чем он рассчитывал. И он несколько раз сухо прокашлялся, чтобы придать своему тону пока ещё непривычной начальственной твёрдости. – Субботники продолжаются, в том же режиме. Это раз. Выездные осмотры в отдалённые сёла: было три раза в месяц – теперь будет четыре. Чтобы к пятнице у меня лежал приказ. – он постучал по столу указательным пальцем.

— Четыре? – Алла Семёновна подняла голову.

— Четыре, – повторил он с пока ещё мягкой непреклонностью – И ещё… Скоро прямая линия губернатора. Чтобы весь коллектив был в актовом зале. Абсолютно все. – он помолчал секунду. – И конспекты. С каждого. В письменном виде.

* * *

Проснулся я в самую рань глухую предутреннюю – темно ещё, звёзды в оконце сверкают холодные, острые. Сел на постели, голова тяжёлая, будто с похмелья, только не пил я – мысли в ней клубятся странные, обрывистые, никак в кучу не складываются, да и сердце постукивает боем тревожным.

Позвал Тоньку. Прибежала тотчас же в сорочке, волосы растрёпанные, глаза сонные, ладонью лицо трёт да смотрит на меня боязливо. Велел ей принести узвару успокоительного – дурь какая-то приснилась, голову мутит да тело дребезжит дурно. Налила она, подала, присела рядом, глаза округлила и спрашивает – что же, мол, такое приснилось вам, Ерофей Андреевич?

Отпил узвару я тёплого, горького, да и рассказываю.

Явилась мне Москва, да только не та, что я знаю, – иная совсем. Хоромы там каменные, гладкие, из стекла литого, и столь высоки, что в облака упираются, а огнями мерцают изнутри, будто живые. А люд простой не на упряжке, не верхом, а в железных повозках сидит, самобеглых, что сами собой по мостовой несутся, а из-под брюха железного дым синий чадит. Вместо монет там дивные листы писаные, хоть холоп, хоть боярин к коробу булатному подходит, пальцами тыкают в него – и бумажки оттуда сами выдаются, сколько пожелаешь. И на них всё, что хочешь, купить можно: хоть мяса, хоть молока, хоть дров.

И ещё дивное – люд тамошний меж собою говорит не лицом к лицу, не криком через двор, а через дощечку светящуюся. Голос туда входит и оттуда выходит, хоть за тридевять земель. И не только голос за сотни вёрст слышно, а и лик свой туда вложить можно, и облик целый, и грамотку писаную, и всё это в единый миг к другому человеку перелетает, хоть в Тверь, хоть в Новгород, хоть за море. И рисунки там дивные люди с одного края Руси на другой шлют – трапезу свою, детей малых, кошек дворовых, даже, прости меня Господь и от помыслов грешных избавь, срам телесный без стыда показывают! Там иные и вовсе сидят в своих хоромах каменных, да через ту дощечку с незнакомцами речи ведут и дружбу водят, хотя лица их никогда не зрели воочию и не узрят вовеки.

А ещё ту же дощечку тычут пальцем, и через малое время отрок незнакомый да чумазый в дверь стучится и приносит яства готовые, горячие, в коробах особых цветных. Не надо ни в поварню идти, ни огонь разводить, ни стряпать ничего. Хоть в рань утреннюю, хоть ночи среди, хоть на Благовещение, хоть на Рождество Христово, хоть в стужу, хоть в ливень да ветер – придут, принесут, на порог тебе поставят. И плату берут не в руки, а через дощечку ту светящуюся, и плата за трапезу та сама по себе образом дивным считается.