Онлайн книга «Психотомия»
|
Тонька всё слушала, да не перебивала – только глаза всё шире делала да рот приоткрывала, руками всплеснула да молвит: не здоровится вам, Ерофей Андреевич, это ж надо – такое приснится. Не от духоты ли, мол, в покоях, не от жары ли? А может, говорит, съели что вчера неладное, вот желчь и ударила в голову, оттого и привиделось всякое непотребство. Али вообще глаз чей дурной… Делаю я тем временем глоток узвару тёплого, медового, по нутру пошёл он мягко так, что и сердце будто чуть осело, да колотиться тревожно перестало. Но потянул я воздух носом своим… Ах ты дрянь, Тонька, безголовка ты! Скляницы-то ртутные – вон они стоят, открытые, чадят в покои всю ночь! Забыла после дел моих лечебных прибраться, как велено! Как занёс руку над ней, а она голову в плечи втянула, да не ударил, рука опустилась сама. Велел идти. И завтра чтоб в церковь шла, молебен за моё здравие заказала. А скляницы накрыть – немедля! Заголосила Тонька, запричитала, руками замахала: ой дура я, ой бестолочь, бейте меня, ой бейте окаянную, забыла, забыла скляницы накрыть! Махнул я рукой на неё да вышел вон, прямо на подворье своё. Ночь стояла тихая, да чёрная, да без ветра. Где-то собаки брехали, лениво, вполсилы – не со злобы брешут, а так, порядка ради. В конюшне кони переступали, в темноте фыркали, и слышно было, как солома шуршит под копытами их. Небо над головой всё в звёздах – крупных, холодных, таких, что смотришь да дышать забываешь. А над всем над этим – она. Башня Фроловская. Око Государево. Стоит, упёрлась пикой своей в самое чрево небесное, и часомерие на ней живёт своей ночной жизнью – стрелка показывает долю предутреннюю, глухую, когда ночь уже отходит, а рассвет ещё явиться не решился. До первых петухов рукой подать, две, а то и меньше доли часа. Стою я на подворье своём, гляжу на неё. Стою да снова думу свою гоняю: вот оно, время. Мера всему. И чарке, и молитве, и трудам, и ожиданию. И мне, Ерофею, час служенья придёт – встану перед Помазанником Божьим, поклонюся челом низко, да руки умелые, лекарские протяну. Стою и смотрю на башню, да думаю о часе своём блаженном… А тут вдруг собаки взвыли, разом, со всех сторон, протяжно и испуганно, да кони в конюшне забили копытами, да захрапели. Влетели в подворье без стука, без спросу кони чёрные, на упряжи собачьи головы болтаются, мётлы к сёдлам приторочены, жгуты смоляные огнём горят в руках. Один из них, передний, осадил коня прямо передо мной и смотрит сверху вниз, и глаза у него из-под шапки злые, страшные. — Лекарь Ерофей? — Он самый, – говорю. — Волю государеву вершить прибыли. И кивнул опричникам своим – коротко, да молча. Двое эти пошли в светлицу не спрашивая. Из неё сразу донеслось – звон склянки, другой, третьей, что-то по полу покатилося, потом удар глухой, да голос Тонькин надрывный, и железо мне горячее в бок вошло коротко, деловито, без злобы даже. Отпнул опричник государев меня ногой, да и осел я на землю, а звёзды над головой стали ярче, крупнее, и башня над всем этим стояла – величавая, тихая, да равнодушная. Падаю я наземь, да сам на башню всё смотрю да смотрю взором мутнеющим. Хороша она! Господи, как хороша! Вот она – Божьим промыслом благословенная! Вот она – красота нерукотворная! Вот она – мера всему… |