Книга Психотомия, страница 115 – Игорь Артюхов

Протасов приехал к Лиде поздно ночью, сменив гнев и раздражение на показную усталость. Мягко, почти ласково он взял её за руки, пока она с напускной обидой отворачивалась в сторону. Сказал, что испугался не её, не ребёнка, а внезапности, и что всегда видел в ней нечто большее, чем увлечение, поэтому сама необходимость «шифроваться» гложет его до самых рёбер. Гладил её по ладоням, вырисовывая детальные картины будущего: особняк за городом, сад, где будет бегать их сын.

— А почему сын? Вдруг дочка, – растянув губы в мечтательной улыбке, прошептала Лида.

— Или дочь, – поддакивал он.

Он обещал Мальдивы с бирюзовым океаном, Париж с круассанами на Монмартре и Ватикан, пахнущий ладаном. Но в самый разгар этого сладострастного угара его голос внезапно стал тише, приобретя буквально стальной оттенок. С напускной тревогой Протасов вернул её из будущего рая в унылую реальность съёмной квартиры. Объяснил, что всё это великолепие висит на волоске, что вокруг полно завистливых и могущественных врагов, которые ждут его ошибки. Одно лишнее слово подружкам или родне и хрупкий замок общего будущего рухнет. Протасов вкладывал в эти слова не угрозу, а тяжёлую, ответственную правду, которую теперь они должны нести вдвоём.

Блаженная улыбка медленно сползла с её лица, сменяясь вроде бы сосредоточенной серьёзностью. Но в глазах Лиды Леонид Никодимович с удовлетворением прочитал живой, алчный испуг. Она быстро закивала и бросилась к нему с мокрыми глазами, обвивая руками его шею и засыпая лихорадочными поцелуями. Раньше они были приятны, но теперь жгли кожу ядовитыми пауками.

Протасов смотрел на себя в зеркало, положив подбородок на плечо Лиде и поглаживая массивными пальцами копну её волос. Там застыло бесцветное лицо с задумчивым, собранным взглядом. Такое он видел каждое утро, когда, приглаживая редкие волосы гребешком, шёл решать очередную проблему с вышестоящими кабинетами.

Их отношения так и оставались в тени, скрытые за фасадом его растущей карьеры. Стоит отдать должное Лиде – свою беременность она протащила через весь последний курс, скрывая растущий живот от одногруппниц выдуманной историей о депутате-невидимке. Он, как и подобает безответственному мужику-инфантилу, то ли уехал за границу, то ли растворился в московских коридорах власти, навсегда исчезнув из её жизни.

Леонид Никодимович заканчивал свою речь на очередном выпускном. Особенном: выпускалась его Лида. Она стояла в шеренге, прикрывая красным дипломом округлившийся живот. Эти «пятёрки» она действительно заработала сама – Протасов сразу, ещё «на берегу», твёрдо сказал, что тащить её нигде не будет из принципа. Никаких поблажек! Для всех она оставалась такой, как и должна была быть обычной студенткой.

Последние слова о долге и чести звучали в хрипевших колонках над рядами будущих врачей, выстроившихся в предвкушении свободы. Казалось, ритуал завершён. Но вместо того чтобы произнести традиционное «В добрый путь!», ректор сделал паузу. Он замер и начал тяжёлым, властным взглядом прочёсывать первые шеренги выпускников. Аудитория инстинктивно затихла. Леонид Никодимович шагнул с трибуны и пошёл прямо к Лиде, которая стояла, побледнев и сжимая в потных ладонях диплом. Он взял её за локоть и повёл под изумлённые взгляды студентов и преподавателей – к сцене. Она шла, опустив голову и беззвучно оттирая катившиеся по щеке слёзы. На сцене он развернул её лицом к залу движением, которым представляют некий музейный экспонат.