Книга Ведьмы Шервудского леса, страница 119 – Ксения Шкуренко

— Ты уверена, что сможешь? — тихо спросила я.

— Да. Я обязана это сделать, и я это сделаю, — твердо ответила она, а большего мне и не было нужно, чтобы согласиться. — Я хочу закрыть эту главу. Хочу перестать жить в трауре. Хочу, чтобы Тео больше никому не смог навредить. И если я сделаю это сама, может быть, я наконец смогу отпустить его. Пожалуйста, Люси. Дай мне эту возможность.

Я посмотрела на Киллиана. Он стоял рядом, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с явным неодобрением.

Я перевела взгляд на Сару. Она пожала плечами и, как на духу, сказала:

— Я бы сожгла его кости к чертям собачьим, но это не мне решать.

Затем я вновь посмотрела на Присциллу. Ее глаза были полны слез, а лицо мокрым от плача.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Ты сделаешь это, и никто никогда не узнает о тех грехах, которые совершил Теодор Барнс. Даю слово.

Присцилла кивнула, вытирая слезы.

— Спасибо... Всем вам... Спасибо.

Я обняла Присциллу, стараясь хоть как-то утешить ее и облегчить ту боль, которую принесла ей эта правда. Но порой правду необходимо сжечь, чтобы защитить тех, кто не сможет ее вынести. Именно это Силли и намерена сделать уже в эти выходные, отправившись в фамильный склеп.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Прошло больше недели с тех пор, как Силли уехала. Она ответила на мой звонок лишь один раз. Сказала, что дело сделано и теперь ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой реальности. Позже я узнала от директора, что семья Барнс решила оставить своего единственного живого ребенка дома, пока все не уляжется. Однако когда именно наступит это многообещающее «уляжется», я понятия не имела.

Я чувствовала себя паршиво, постепенно осознавая, что Нортон не позволяет мне навестить Шона вовсе не потому, что тому нужно время. Он по-прежнему считал Олимпию убийцей, которая бродит на свободе и до сих пор представляет опасность для студентов за пределами Института. Сомневаюсь, что нам было безопасно даже в собственных спальнях, вокруг которых теперь дежурили члены Ордена.

Но ужасной подругой я была не только из-за того, что даже не пыталась выбраться из Института в больницу. Хуже было другое: я так и не позвонила Шону. Ни разу. Я звонила дяде Генри почти каждый день и спрашивала, как себя чувствует его племянник. Я знала, что Шон жив и восстанавливается, но учитывая все, что произошло, жутко трусила говорить с ним.

Я бы не смогла лгать и изворачиваться. Не смогла бы утаить от Шона тот факт, что человек, которым мы оба когда-то восхищались, встал на путь, который никогда и ни за что не принял бы ни один уважающий себя колдун.

Стоило мне представить наш телефонный разговор, я тут же впадала в панику. Руки начинало трясти, сердце болезненно сжималось, в груди становилось тесно, будто мне вдруг переставало хватать воздуха. Шон, как и я, всей душой любил Теодора Барнса. Тео, нашего Тео, чье имя теперь будто застревало у меня в горле.

Но сильнее страха был лишь мой стыд перед Шоном. Стыд за то, что я подпустила Киллиана к себе настолько близко, что теперь не могла прожить и дня без его присутствия, внимания и поддержки. Стыд за то, что при виде этого парня мое сердце срывалось с привычного ритма, легкие тяжелели, а желудок сводило и начинало крутить похлеще, чем на американских горках. Стыд за то, что этим парнем был Киллиан Кавальере, но никак не Шон Маккартни.