Книга Своею рукой, страница 4 – Александр Фрост

— Я вам объясню, что значит «ничего», — сказал он. — Я на этом маршруте не почуял ни одного закипающего. Ни одного, товарищ майор, за три дня и двенадцать проходов.

— И что это значит?

— Что тот, кто её взял, — сказал дворник, — либо не с этого маршрута, либо не готовился.

Астахов лежал и смотрел в потолок.

— Не готовился, — сказал он.

— Похоже на то, — сказал Литвин. — Как на рынке в позапрошлом сентябре. Тогда тоже было ровно, а потом человека не стало за двести тысяч.

Он свернул лист.

— И ещё, — сказал он. — Я вам одно скажу, а вы уж как хотите.

— Говорите.

— Дочка её каждый вечер стоит у подъезда, — сказал Литвин. — С восьми до одиннадцати. Я её три вечера видел. Стоит и смотрит на дорогу.

Он потёр колено.

— Шестнадцать лет, — сказал он. — Я к ней подходить не стал, я старый мужик с метлой, я её напугаю. А вы кому-нибудь скажите.

Радченко позвонил на девятый день в двадцать один ноль-ноль, как всегда.

— Михаил Сергеевич. Пункт три, шестьдесят восьмой из семидесяти одного.

— Слушаю.

— Довбня Анатолий Петрович, шестьдесят два года, — сказал участковый. — Долг триста сорок, суд в июле, на суд не явился.

— Адрес?

— Прописан Полевая, восемнадцать, квартира семь, — сказал Радченко. — Я туда съездил. Там живут другие люди четвёртый год, снимают у собственника. Собственник — он.

— То есть он сдаёт свою квартиру, а сам где?

— Соседи говорят, у него дом в Кузнецах, от матери, — сказал участковый. — Но точного адреса никто не знает.

Астахов сел в кровати.

— Радченко.

— Я.

— Сколько дворов в Кузнецах?

— Полторы сотни, наверное.

— Завтра с утра езжай в Кузнецы, — сказал Астахов. — Иди в сельскую администрацию и бери похозяйственную книгу.

— Что?

— Похозяйственную книгу, — сказал Астахов. — Её ведут по каждому двору с советских времён: кто хозяин, кто прописан, сколько соток, есть ли скотина. Это не Росреестр, это местное, туда попадает то, чего нигде больше нет.

— И что я там найду?

— Дом его матери, — сказал Астахов. — И заодно всех, у кого в Кузнецах дом, а живут они в городе. Их там будет штук двадцать.

Радченко помолчал.

— Михаил Сергеевич, а откуда вы это знаете? — сказал он. — Про книгу.

— Мой дед сорок лет ездил по деревням, — сказал Астахов. — И всегда начинал с сельсовета.

— Он в милиции служил?

Астахов помолчал.

— Нет, — сказал он. — Он был слесарь.

Радченко звонил каждый вечер в девять, как было велено, и говорил по пунктам.

На пятый день он сказал:

— Пункт шесть. Собачники.

— Слушаю.

— Их четверо, — сказал участковый. — Я их всех взял. Трое ничего. А четвёртая — женщина с таксой, Инна Борисовна, шестьдесят лет, гуляет ровно в семь пятнадцать.

— И?

— И она в понедельник видела Тимохину, — сказал Радченко. — Около семи двадцати, у второго подъезда.

Астахов сел в кровати.

— Она дошла до дома?

— Дошла до двора, — сказал Радченко. — И тут интересное. Она стояла у подъезда и разговаривала с мужчиной.

— Опиши.

— Инна Борисовна говорит: спиной стоял, — сказал участковый. — Куртка тёмная, среднего роста, не молодой. Больше ничего.

— Разговор какой?

— Спокойный, — сказал Радченко. — Она говорит: «Они разговаривали как знакомые, я даже не оглянулась второй раз».

Астахов молчал, считая.

— Значит, в девятнадцать двадцать она была во дворе с мужчиной, — сказал он. — А телефон отключился в девятнадцать десять.