Книга Своею рукой, страница 1 – Александр Фрост

Задержание было простое.

Гражданин Ремез, скупщик с барахолки, тот самый, который два года назад дал Астахову Тюленя, в сентябре взял на реализацию партию краденого инструмента и попался на этом так глупо, что Шмелёв три дня не мог перестать смеяться.

Брали его в расселённом доме на Литейной, где у него был склад — в подъезде без света, на четвёртом этаже.

Ремез не сопротивлялся. Он сказал «начальник, ну что вы» и пошёл первым.

На третьем этаже под ногой у Астахова провалилась ступенька.

Дом стоял под снос с двадцать третьего года, лестничный марш был деревянный по железным косоурам, и Астахов потом полтора месяца объяснял себе, что смотрел вниз, а не под ноги, и что это была его собственная глупость.

Он упал на два пролёта.

Первое, что он услышал внизу, было «Мишань!» и грохот, потому что Шмелёв прыгал через три ступеньки на ноге, которая после августа двадцать четвёртого года не любила такого обращения.

Первое, что он сказал, было:

— Ремеза держите.

Диагноз ему поставили к вечеру: закрытый перелом левой большеберцовой со смещением, перелом двух рёбер, сотрясение.

Оперировали ночью.

— Штифт, — сказал хирург утром. — Всё встало хорошо. Полтора месяца минимум, потом смотрим. Ходить будете, бегать — не сразу.

— Сколько в больнице?

— Дней десять-двенадцать.

— Мне надо через три.

Хирург посмотрел на него с профессиональным терпением человека, который слышит это по два раза в неделю.

— Вам надо через двенадцать, — сказал он.

Палата была на четверых, и Астахов в ней был третьим: у окна лежал мужчина лет шестидесяти после операции на желчном, у двери — молодой парень с обеими руками в гипсе, который упал с мотоцикла и рассказывал об этом всем входящим.

Шмелёв приехал в тот же вечер с пакетом.

— Держи, — сказал он. — Зарядка. Тапки. И вот.

Он положил на тумбочку книгу.

Астахов посмотрел на обложку.

«Занимательная орнитология».

— Костя.

— Долг платежом, — сказал Шмелёв с наслаждением. — Три года ждал. Я её специально не выбросил.

Он сел на табурет.

— Ну что, — сказал он. — Как ты?

— Нормально.

— Ты в потолок смотришь.

— Я лежу, — сказал Астахов. — Тут больше некуда.

Шмелёв помолчал.

— Мишань, я тебе честно скажу: я рад, — проговорил он.

— Чему?

— Тому, что ты полтора месяца никуда не побежишь, — сказал Шмелёв. — Ты четыре года не останавливался. Ни отпуска, ни больничного, ни выходных подряд. Я считал: за четыре года у тебя было одиннадцать дней, когда ты не работал.

— Ты и это считал?

— Я всё считаю, — сказал Шмелёв. — Это моя единственная суперспособность.

Заявление о безвестном исчезновении Тимохиной Веры Андреевны, тридцати восьми лет, поступило в дежурную часть на второй день после того, как Астахова прооперировали.

Он узнал об этом на третий, от Радченко, который приехал в больницу с яблоками, потому что не знал, что ещё носят.

— Михаил Сергеевич, а у нас там нехорошо, — сказал участковый, устраиваясь на табурете. — По моему участку баба пропала.

— Рассказывай.

— Тимохина Вера Андреевна, тридцать восемь лет, живёт на Полевой, двадцать два, — сказал Радченко. — Работает бухгалтером в управляющей компании. Ушла с работы в понедельник в шесть вечера и домой не пришла.

— Кто заявил?

— Дочь, — сказал Радченко. — Шестнадцать лет, живёт с ней вдвоём.