Книга Своею рукой, страница 2 – Александр Фрост

— Телефон?

— Отключён с девятнадцати десяти понедельника. Последняя базовая станция — на Полевой, то есть она почти дошла.

Астахов лежал и смотрел в потолок.

— Кто ведёт?

— Дробот, — сказал участковый. — Только он завтра в отпуск, у него путёвка.

— А ещё?

— А ещё у нас в отделе гриппуют пятеро, — сказал Радченко. — И вы вот.

Он помолчал.

— Михаил Сергеевич, я вам зачем это рассказываю, — сказал он. — Я к вам не жаловаться приехал.

— А зачем?

— Я вас спросить хочу, — сказал Радченко. — Что мне делать первым делом?

Астахов повернул к нему голову.

— Ты участковый шесть лет, — сказал он.

— Семь, — сказал Радченко. — Я и делаю: обход, опрос, камеры, больницы, морги. Я это всё уже запустил.

— Тогда что ты хочешь?

Участковый посмотрел на свои руки.

— Я хочу, чтоб мне кто-нибудь сказал, что я делаю правильно, — сказал он. — У нас Дробот в отпуске, Клименко в области, начальника нет, а баба пропала третьи сутки.

Астахов помолчал.

Потом он попросил телефон и записную книжку и сел в кровати, что было ошибкой, потому что рёбра ему это припомнили.

— Ручку дай, — сказал он.

Гринько приехал на шестой день, в халате поверх пиджака, потому что шёл из своего корпуса пешком через двор.

— Ну-с, — сказал он, останавливаясь в дверях. — Наконец-то я вас вижу в правильном положении.

— В каком?

— В горизонтальном, — сказал эксперт. — Астахов, вы не представляете, как я мечтал об этом три года.

Он сел на табурет и оглядел палату.

— Кормят?

— Нормально.

— Врут, — сказал Гринько. — Я тут тридцать три года через двор хожу, я знаю, чем тут кормят.

Он поставил на тумбочку банку.

— Мёд, — сказал он. — Не мой, я не пасечник. Соседкин.

Они помолчали.

— Аркадий Львович, — сказал Астахов. — Вы в декабре уходите.

— Ухожу.

— Уже точно?

— Уже подписано, — сказал Гринько. — Двадцать шестое декабря. Я специально выбрал, чтобы не в конце года и не в праздники, а то будет пьянка, а я не люблю.

Он потёр колено.

— Я вам, кстати, преемника выбрал, — сказал он. — Не своей властью, конечно, но я написал.

— Кого?

— Найдёнова, — сказал Гринько. — Ему тридцать четыре, он у меня четвёртый год. Не гений, но упрямый и въедливый, а это в нашей профессии дороже.

— Он знает?

— Про что?

Астахов посмотрел на него.

— Про коробки.

Гринько снял очки.

— Нет, — сказал он. — И не узнает.

— Почему?

— Потому что коробки я отдам вам, — сказал эксперт. — А Найдёнову я отдам микроскоп, кабинет и тридцать три года порядка. Это, между прочим, больше.

Он протёр стёкла и надел обратно.

— Я вам объясню, — сказал он. — Найдёнову тридцать четыре. У него дочь пошла в первый класс. Если я ему на прощание вручу шесть коробок с тем, что не объясняется, я испорчу человеку двадцать лет работы.

— А мне?

— А вам их уже испортили без меня, — сказал Гринько. — И, Астахов, я об этом три года думаю и вот что вам скажу, а вы не перебивайте.

— Слушаю.

— Я вас втянул, — сказал эксперт.

Астахов повернул голову.

— Что?

— В октябре двадцать четвёртого года, — сказал Гринько. — Заречный парк. Я вам тогда сказал: приходите ко мне, если ещё раз увидите эту линию. Не в отдел приходите. Ко мне.

Он смотрел мимо.

— Я это сказал, потому что мне было пятьдесят девять лет, у меня в шкафу лежали три коробки и мне было невыносимо одному, — сказал он. — Я, Астахов, зацепился за первого человека, который посмотрел на ту линию и не сказал «странгуляционная борозда».