Книга Крайние дома, страница 9 – Александр Фрост

— А второй — что тот, кто резал столбы, — сказал Кожухарь, — уже знал, что через эти дворы пойдёт дорога.

Он посмотрел на Астахова.

— И в этом случае он узнал это раньше городской администрации, — сказал он. — На пять месяцев.

Женщину из списка Шмелёв отработал за неделю и пришёл с плохими новостями.

— Тищенко Ирина Аркадьевна, сорок девять лет, преподаватель колледжа сервиса, — сказал он. — Умерла двадцать четвёртого октября позапрошлого года дома.

— Однофамилица?

— Да, я тоже дёрнулся, — сказал Шмелёв. — Проверил. Никакого отношения к твоей Алине из Заречного парка. В городе Тищенко сто девяносто человек.

— Что по ней?

— По ней всё скучно, — сказал Шмелёв. — Диабет двадцать лет, инсулинозависимая, жила одна, соседи говорят — часто вызывала скорую. Двадцать четвёртого её нашла коллега, которая пришла, потому что та не вышла на пары.

— Вскрытия не было?

— Не было, — сказал Шмелёв. — Но тут, Мишань, честно: тут и не должно быть.

Астахов отложил лист.

— А столб?

— Что столб?

— Возле её дома. Насечки есть?

Шмелёв достал телефон.

— Я снял всё, — сказал он. — Восемь столбов вокруг дома, торцы двух гаражей, забор детского сада. Мишань, я там два часа лазил, меня чуть бабки не сдали.

Он листал фотографии.

— Ничего, — сказал он. — Ни одной зарубки.

Астахов взял телефон и просмотрел все восемьдесят снимков сам, медленно.

Ничего.

— Значит, она не из них, — сказал он.

— Значит, обыкновенная преподавательница с диабетом, — сказал Шмелёв. — Мишань, я тебе честно скажу: я рад.

— Почему?

— Потому что если бы у неё тоже нашлось, — сказал Шмелёв, — то у нас с тобой было бы двое за девять дней, и я бы, наверное, не выдержал и спросил вслух.

Он сел напротив.

— И вот тут я хочу поговорить, — сказал он. — Не про дело.

— Говори.

— Я держу слово с августа позапрошлого года, — сказал Шмелёв. — Два года и восемь месяцев. Я не спросил ни разу.

— Держишь.

— И я это уже не могу.

Астахов поднял голову.

Шмелёв смотрел не на него, а в окно, за которым стоял мокрый мартовский двор управления.

— Я тебе объясню, — сказал он. — Пока это было один раз в палате, я мог называть это шоком и кровопотерей. Я так и делал два года, и мне помогало.

— А сейчас?

— А сейчас я третий месяц смотрю, как ты копаешь под смерть брата Кожухаря, — сказал Шмелёв. — И я знаю, что ты не сумасшедший, потому что я тебя знаю четыре года и потому что твоя раскрываемость вдвое выше моей.

Он повернулся.

— И у меня в голове это больше не помещается, — сказал он. — Понимаешь? Раньше помещалось. Была отдельная коробочка: «Мишань со странностями». А теперь она полная.

Астахов молчал.

— Я не прошу рассказывать, — сказал Шмелёв. — Я прошу другого: не решай за меня второй раз.

— В смысле?

— В августе позапрошлого года я тебе сказал не называть вслух, — сказал Шмелёв. — И ты не называешь, и ты молодец, и я тебе за это благодарен.

— Но?

— Но я тогда лежал с дыркой в ноге и мне было страшно, — сказал Шмелёв. — А сейчас не страшно. И я хочу иметь право передумать.

Он встал и взял куртку.

— Я тебе скажу, когда буду готов, — сказал он. — Может, через месяц. Может, через год. Ты только не решай, что я не готов, за меня. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Астахов.

Шмелёв кивнул и пошёл к двери.

— И вот ещё, — сказал он от порога. — Ты имей в виду: я в этот момент задам не тот вопрос, которого ты боишься.