Книга Крайние дома, страница 7 – Александр Фрост

— Двенадцать лет — это много, — сказал Астахов. — Я в двенадцать помню, кто у нас во дворе с кем не разговаривал.

Нина Егоровна сидела, держась за стол.

— Была ссора, — сказала она наконец.

— Расскажи.

— Летом, — сказала мать. — Я помню, что было жарко и что нас с Витькой выгнали на улицу, а мы под окном сидели, потому что интересно.

— Кто ссорился?

— Отец и тётя Рая, — сказала она. — Они кричали. Я отца за всю жизнь слышала кричащим три раза, и это был первый.

— Что кричали?

— Я не помню слов, — сказала Нина Егоровна. — Мне двенадцать было, Миша. Я помню интонацию и два куска.

— Какие?

Мать закрыла глаза.

— Отец кричал: «Ты не имеешь права одна». — Она открыла глаза. — И потом тётя Рая сказала, уже тихо, а я услышала, потому что стало тихо: «Егор, я не одна. Нас четверо, и трое согласны».

Астахов сидел не шевелясь.

— И всё?

— И всё, — сказала мать. — Потом они вышли, и тётя Рая уехала, и через полгода отец сказал, что она больше не приедет.

Она посмотрела на сына.

— Миша, — сказала она. — А что она сшивала?

— Книгу, — сказал Астахов.

— И что с книгой?

— В книге не хватает девяти листов, — сказал он. — Дед их вырезал, а она сшила заново.

Нина Егоровна помолчала.

— Тогда я тебе ещё одно скажу, — проговорила она. — И я это тридцать лет считала ерундой.

— Говори.

— Отец после её отъезда полгода не заходил в подвал, — сказала мать. — Совсем. Я это помню точно, потому что раньше он туда ходил через день, а тут перестал, и мама — твоя бабушка — этому радовалась.

— А потом?

— А потом стал ходить снова, — сказала Нина Егоровна. — И с тех пор всегда запирал за собой. До семьдесят пятого не запирал, а после стал.

Второй дом сгорел двадцать второго февраля.

Тополиная, девятнадцать.

Симоненко Валентина Ивановна вышла сама — она проснулась от того, что в сенях грохнуло, и вышла в чём была, и успела взять только пуховик с вешалки и сумку, где лежали паспорт и очки.

Дом выгорел за сорок минут.

Астахов приехал в три ночи и до утра простоял на улице, потому что делать было нечего: тушили, потом разбирали, потом рассветало.

В шесть утра Симоненко сидела в машине Пашки, укутанная в его куртку, и пила чай из термоса.

— Валентина Ивановна.

— Сгорела я, Михаил Сергеевич, — сказала она спокойно.

— Вам есть куда?

— К сестре в Ключи, — сказала банщица. — Или в бане поживу, у нас там комната есть при кассе, я туда раскладушку поставлю.

— Не в бане.

— А что мне, на улицу?

— Ко мне, — сказал Астахов.

Симоненко посмотрела на него поверх кружки.

— В двенадцатый?

— В двенадцатый, — сказал он. — Дом стоит пустой, там две комнаты, газ, вода. Я туда приезжаю два раза в неделю на вечер.

— Михаил Сергеевич.

— Валентина Ивановна, у вас на участке уголь, — сказал Астахов. — А у меня дом, в котором никто не живёт с тех пор, как умер дед.

Она поставила кружку.

— Вы понимаете, что вы делаете? — спросила она.

— Понимаю.

— Не понимаете, — сказала Симоненко. — Вы меня селите в дом, под которым подвал.

— Я вам не дам ключ от дверцы, — сказал Астахов. — И вы туда не пойдёте.

— Я и не пойду, — сказала банщица. — Мне шестьдесят четыре года и я сорок семь лет в бане, я в чужие подвалы не лазаю.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала она. — Только с уговором.

— Каким?

— Я плачу за газ и за свет, — сказала Симоненко. — И полы мою. И к весне грядки вскопаю, там земля пропадает третий год.