Книга Крайние дома, страница 16 – Александр Фрост

— Тридцать два года.

— Тридцать два года, — сказала Симоненко. — Он мне сказал: Валя, положи и забудь. Придёт человек с моим ключом — отдашь. А не придёт — умрёшь и с тобой сгорит, и ничего страшного.

— Почему вы не отдали в позапрошлом ноябре? Я приходил с ключом.

— Потому что я про него не помнила, — сказала она просто. — Тридцать два года, Михаил Сергеевич. Я его в шкафчик в бане положила, в свой, где у меня квитанции и запасные очки, и он там лежал под всем этим.

— А теперь вспомнили?

— А теперь у меня дом сгорел, — сказала Симоненко. — И я неделю сидела и думала, что у меня было и чего нет. И вспомнила.

Она подвинула конверт.

— Он в бане лежал, — сказала она. — В бане и не сгорел. Вот вам и вся история.

Астахов вскрыл конверт в подвале, один, в половине двенадцатого ночи.

Внутри лежал один лист.

Не тетрадный — плотный, желтоватый, с обрезанными краями, и Астахов сразу увидел, что край обрезан теми же ножницами и на ту же ширину, что язычки под нитками в переплёте «Книги родов и обличий».

Это была копия.

Дед переписал её от руки, своим почерком семидесятых годов — крупным, с нажимом, — и переписал не всё.

Вверху стоял заголовок.

«ВИДЯЩИЙ, он же смотрящий, он же хранящий».

Ниже шёл текст.

«Обличье: человек. Родится человеком у людей, живёт человеком и умирает человеком, и в этом первая трудность.

Признаки: видит обличья. Начинает видеть после большой потери или сам собою, обыкновенно между двадцатью и сорока годами. Своих узнаёт по взгляду и по тому, как смотрит на чужое лицо: дольше, чем нужно.

Повадка: сперва пугается, после привыкает, после начинает искать себе подобных, и вот тут начинается главное.

Один видящий безвреден совершенно. Он ходит, смотрит, записывает и никому не мешает.

Двое видящих — уже не то, но терпимо.

А как соберётся вокруг видящего десяток тех, кому больше не к кому идти, — становится он узлом. И тогда...»

Текст обрывался на середине строки.

Дальше, ниже, тем же почерком, но другими чернилами и явно позже, было приписано:

«Дальше не переписываю.

Не потому, что не помню — помню наизусть, я это читал сорок лет.

Не переписываю, потому что если это прочтёт кто-то из наших молодых, он будет думать об этом всю жизнь и, скорее всего, сделает по-написанному, а по-написанному делать нельзя.

Кто дошёл до этого листа и всё равно хочет знать — пусть спросит у Раисы.

Она сшивала. Она читала.

Е. Астахов, 1975».

Копию листа Пашка читал в подвале, стоя, три раза подряд.

Потом он положил её на ящик и сел.

— Брат, — сказал он. — Ты понимаешь, что это?

— Понимаю.

— Это статья про нас.

— Да.

— Про нас с тобой, — сказал Пашка. — Не про тварей. Про Астаховых, про Гнатюков, про Терещенко. Про всех, кто смотрит.

Он потёр лицо ладонями.

— Она в книге стояла между пересмешником и домовым, — сказал он. — Как порода. Как все остальные.

— Как все остальные.

— С признаками, — сказал Пашка. — «Своих узнаёт по взгляду и по тому, как смотрит на чужое лицо: дольше, чем нужно». Брат, это же ты. Это буквально ты, я это за тобой полтора года наблюдаю.

Астахов сидел в кресле и смотрел на лист.

— Меня другое зацепило, — сказал он.

— Что?

— Внизу каждой статьи в этой книге стоит одно слово из трёх, — сказал Астахов. — «Безвредна», «опасен при условии», «истреблять». Девятьсот лет, две тысячи страниц, и на каждой внизу — слово.

Пашка медленно поднял голову.

— И на нашей тоже, — сказал он.

— И на нашей тоже, — сказал Астахов. — И дед его не переписал.

Они помолчали.

— Он до него дошёл, — сказал Пашка. — Он его помнил наизусть, он сам написал: «читал сорок лет».

— И оборвал на середине фразы.

— На «и тогда...», — сказал Пашка.

Он встал и подошёл к стеллажу, где на подставке лежала «Книга родов и обличий» с вшитыми девятью пустыми листами.

— Брат, — сказал он. — Я тебе одно скажу, и я это два месяца думаю.

— Говори.

— Дед вырезал эту статью не потому, что не хотел, чтоб мы знали, кто мы, — сказал Пашка. — Он вырезал её потому, что она стояла в книге приговоров.

Он положил ладонь на переплёт.

— Понимаешь? — сказал он. — Если наша порода записана в этой книге как порода — значит, кто-то из нас когда-то её туда записал. И значит, кто-то из нас когда-то поставил внизу слово.

Астахов встал.

Он подошёл к брату и постоял рядом.

— Паш, — сказал он. — Ты завтра работаешь?

— В вечернюю.

— Тогда поедем утром.

— Куда?

— В Волоцк, — сказал Астахов. — Раиса Тимофеевна Терещенко умерла там в девяносто восьмом. Её должны были где-то похоронить, и кто-то оформлял погребение.

Он взял со стола лист и вложил его обратно в конверт.

— А ещё, — сказал он, — в девяносто восьмом человек в пальто говорил Кириллу Гнатюку, что тот в этом году четвёртый, кто отказался. И что двое из четырёх уже передумали.

Пашка посмотрел на него.

— Ты думаешь, тётя Рая была из тех четырёх?

— Я думаю, — сказал Астахов, — что она умерла в тот же год.