Книга Чужой суд, страница 9 – Александр Фрост

— Не будет по-вашему, — сказал Астахов.

— А по-чьему будет?

— По-моему, — сказал Астахов.

Он говорил минут двадцать, и это был самый странный разговор в его жизни, потому что говорил он вещи, которые тысячу раз говорил на допросах, — и никогда не тем, кому говорил сейчас.

Он сказал, что Гурин — наёмный продавец, который полгода получал сорок тысяч за то, что писал в тетрадку время и приметы, и что он не знал, кому и зачем.

Он сказал, что за это ему полагается, но полагается не смерть.

Он сказал, что Никодимова убили тремя ударами, из которых два нанесены со страху уже лежащему, и что так не бьёт человек, который пришёл убивать, — так бьёт человек, который пришёл за другим и испугался.

Он сказал, что из сторожки пропал железный ящик с деньгами.

— Деньги, — сказал Ефим Кузьмич с отвращением.

— Деньги, — сказал Астахов. — Двести тысяч рублей.

— Пётр семьдесят лет прожил, — сказал слесарь. — А вы говорите, за двести тысяч.

— Я это не говорю, — сказал Астахов. — Я это знаю. И это самое поганое во всей истории.

Стельмах постучал пальцем по столу.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Тогда объясните нам одну вещь, товарищ майор, а мы послушаем. Если за деньги — то почему в тот же месяц, когда за ним год смотрели из палатки?

Астахов молчал.

Это был правильный вопрос, и он задавал его себе четвёртые сутки.

— Не знаю, — сказал он.

— Вот, — сказал Стельмах. — А мы знаем.

— Вы не знаете, — сказал Астахов. — Вы догадываетесь, и ваша догадка удобная. Вам за неё нужен один человек, до которого легко дойти, потому что он стоит в палатке напротив.

Он встал.

— Я вам вот что скажу, — проговорил он. — Мой род девятьсот лет писал внизу страницы одно слово из трёх. И девятьсот лет спорил, какое. И знаете, чему я за два года научился?

— Чему?

— Тому, что «виноват» — это не догадка, — сказал Астахов. — Это работа. Долгая, скучная и на бумаге.

Симоненко налила ему чаю, хотя он не просил.

— Дайте мне месяц, — сказал Астахов. — Я найду, кто убил Петра Никодимовича. И тогда мы сядем здесь ещё раз, и я вам его назову.

— А если не найдёте? — спросил Ефим Кузьмич.

— Тогда сядем и я скажу, что не нашёл.

Слесарь усмехнулся впервые за вечер.

— Ваш дед так же говорил, — сказал он.

— Вы его знали?

— Я его сорок лет на перроне встречал, — сказал Ефим Кузьмич. — Он в Волоцк ездил раз в год. Всегда с одной сумкой и всегда возвращался тем же вечером.

Он надел фуражку.

— Месяц, — сказал он. — Хорошо. Только вы, товарищ майор, имейте в виду: нас не трое.

— А сколько?

— В этом городе — семь, — сказал Ефим Кузьмич. — Было восемь.

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Поговорим?

Они сидели в машине у отдела, в конце сентября, и Шмелёв не заводил двигатель, что означало разговор.

— Говори.

— Я про баню.

Астахов повернул голову.

— Ты про какую баню?

— Про ту, в которой ты в четверг вечером был два часа, — сказал Шмелёв. — И где, кроме тебя, было ещё трое, и один из них — тот слесарь с вокзала, которого ты просил Кожухаря не вызывать.

— Ты за мной ездил?

— Я тебя подвозил в ту сторону и заметил машину, — сказал Шмелёв. — Мишань, я двенадцать лет в розыске, я замечаю. Я не следил.

Он посмотрел в лобовое.

— Я знаю, что мы договорились, — сказал он. — В августе прошлого года, в палате. Я сказал: не называй вслух, я работаю дальше. Я слово держал год и два месяца.