Книга Чужой суд, страница 12 – Александр Фрост

— Я не собирался, — сказал он на пятом часу. — Я вам сто раз скажу и на суде скажу: я не собирался.

— Зачем вы вернулись?

— Просить, — сказал Юзефович. — Я хотел попросить у него взаймы из ящика. До понедельника. Я в понедельник должен был машину продать.

— Из чужих денег?

— Я бы вернул! — Он ударил ладонями по столу. — Я бы в понедельник вернул! Он бы никому и не сказал, у него ящик один, он бы утром отдал, как всегда.

— И что он ответил?

Юзефович замолчал.

— Роман Аркадьевич.

— Он сказал: нет, — проговорил тот. — Он сказал: Рома, это не мои деньги.

— И?

— И я стал просить, — сказал Юзефович. — Я его за плечи взял. Я не бил, я просто взял. А он старый, он упал.

Он поднял глаза, и в них было то, что Астахов видел за два года шесть раз и не привык.

— Он упал и головой об угол ящика, — сказал Юзефович. — Начальник, он от этого упал! Я его толкнул, а он...

— Эксперт установил три удара.

— Я его потом ударил, — сказал Юзефович очень тихо. — Два раза. Он лежал и хрипел, и я испугался, что он встанет.

Он закрыл лицо руками.

— Я деньги взял, потому что уже всё, — сказал он глухо. — Раз уж так.

Ящик нашли в гараже у Юзефовича, за верстаком, вместе со ста восемьюдесятью четырьмя тысячами из двухсот двенадцати.

Двадцать восемь тысяч он уже потратил — отдал часть долга, чтобы выиграть неделю.

Дело ушло к Кожухарю в начале октября.

— Убийство, сопряжённое с разбоем, — сказал следователь, листая. — Признание, вещественные, биллинг, камера со стоянки. Тут суд будет короткий.

— Да.

Кожухарь поднял глаза.

— Михаил Сергеевич, вы почему такой?

— Какой?

— Как будто вы не раскрыли, а проиграли, — сказал Кожухарь.

Астахов помолчал.

— Богдан Тарасович, — сказал он. — Этому человеку семьдесят лет в этом городе. Он тут с семьдесят восьмого сторожил рынок, когда он ещё колхозным звался. За ним год смотрели из палатки напротив и писали в тетрадку, кто к нему ходит. Его искали, за ним следили, о нём собирали сведения.

— И?

— И убил его сосед по рынку за двести тысяч, — сказал Астахов. — Потому что не смог отдать долг за партию бытовой химии.

Кожухарь закрыл папку.

— Вы знаете, что это самое частое в нашей работе? — сказал он.

— Знаю.

— Тогда что вас гложет?

— То, что я год ходил не туда, — сказал Астахов. — Я год смотрел на палатку и на женщину в очках, а надо было смотреть на четвёртый ряд.

Следователь помолчал.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — А ведь это не одно и то же.

— В смысле?

— Юзефович его убил, — сказал Кожухарь. — А палатка год записывала, кто к нему ходит. Это два разных факта, и второй никуда не делся оттого, что первый оказался скучным.

Он подвинул к себе бланк.

— И вот что я вам скажу как следователь с двадцатью тремя годами, — сказал он. — Я это видел трижды. Когда за человеком долго смотрят, вокруг него портится воздух. Не мистика, а обыкновенная механика: человек становится осторожным, начинает жить не так, менять привычки, ссориться. И вокруг него растёт вероятность.

— Вероятность чего?

— Всего, — сказал Кожухарь. — Скучного в том числе.

К матери Астахов поехал в середине октября.

Нина Егоровна убирала балкон на зиму: снимала ящики, ссыпала землю, ставила пустые горшки один в другой.

— Помоги, — сказала она вместо приветствия. — Мне тяжёлое нельзя.