Книга Чужой суд, страница 14 – Александр Фрост

Он рассказал всё.

Он рассказал про Юзефовича, про восемьсот тысяч, про партию бытовой химии, про биллинг, про камеру на стоянке, про ящик за верстаком и про двадцать восемь потраченных тысяч.

Он рассказал про три удара, из которых два — со страху.

Он говорил сорок минут и ни разу не сказал «мне жаль», потому что за два года выучил, что это слово в таких разговорах не работает.

Когда он закончил, долго молчали.

— Значит, за деньги, — сказал наконец Стельмах.

— За деньги.

— И тот, из палатки?

— Тот из палатки год писал в тетрадь, кто к нему ходит, — сказал Астахов. — За это его привлекут по статье, которой нет, и потому не привлекут ни по какой. Он потерял работу и, я думаю, будет плохо спать года три.

— Это всё?

— Это всё, — сказал Астахов.

Ефим Кузьмич медленно кивнул.

— Ну, — сказал он. — Значит, так и есть.

— Вы мне верите?

— Я вам верю, — сказал слесарь. — Не потому, что вы хорошо говорите. А потому, что если бы вы хотели нас успокоить, вы бы принесли нам того, из палатки. Он у вас был в руках, и вы его не отдали.

Он встал.

— Я, товарищ майор, за сто двадцать восемь лет привык, что нам всегда приносят удобного, — сказал он. — А вы принесли неудобного.

Симоненко разливала чай, и это заняло время, и в этом времени было что-то важное.

— Товарищ майор, — сказал Стельмах. — А теперь вопрос.

— Задавайте.

— Кто вы нам?

Астахов поставил кружку.

— Не понял.

— Поняли, — сказал дворник. — Вы нам кто? Мы к вам приходим, вы нас выслушиваете, вы за нас решаете. Вы даже месяц у нас попросили, как просят у тех, перед кем отчитываются.

Он сцепил руки.

— Ваш дед был нам никто, — сказал Стельмах. — Он ходил, смотрел и записывал в книгу. Он с нами не разговаривал, кроме как по делу, и он ни разу ни перед кем не отчитывался. Он был вроде погоды.

— И?

— И мы к нему не ходили, — сказал Стельмах. — А к вам ходим.

Он посмотрел на Астахова.

— Так кто вы нам? — повторил он.

Астахов молчал долго.

Он думал о том, что за два года у него скопилось семь человек в этом городе, к которым он ездит и с которыми разговаривает по часу, и что ни один из них не проходит ни по одному делу, и что Шмелёв уже сказал ему в июле: нельзя быть двумя одновременно, а ты пытаешься.

— Я не знаю, — сказал он.

— Плохой ответ, — сказал Стельмах.

— Другого у меня нет, — сказал Астахов. — И я вам скажу, почему он плохой не только для вас. Потому что если я вам кто-то — значит, я вас собираю. А мне про это уже сказали.

— Кто?

— Тот, кто разговаривает с моей семьёй сто девяносто лет, — сказал Астахов.

В предбаннике стало очень тихо.

— Ага, — сказал Ефим Кузьмич. — Значит, вам предложили.

— Предложили.

— И вы не отказались.

— И не согласился, — сказал Астахов.

Слесарь по осмотру пути посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда вот вам мой совет, — сказал он. — Пока вы не решили, что вы им, — не решайте и что вы нам. Иначе выйдет, что вы нам одно, а им другое, и однажды это встретится.

Занятие в отделе Астахов провёл двадцать первого октября, и оно продолжалось час сорок вместо двух часов.

Он взял три дела: тюленевское по вокзалу, декабрьское по бане и сентябрьское по рынку. Он разобрал их по шагам: откуда пошла первая версия, что её опровергло, какая мелочь дала поворот, сколько времени ушло на тупики.