Книга Чужой суд, страница 16 – Александр Фрост

Она стояла спокойно, руки в карманах пальто. Светлое пальто, тёмный шарф, сумка через плечо. Очки.

Астахов остановился в трёх шагах и посмотрел на неё в упор — так, как научился за два с половиной года.

Ничего не поехало. Лицо не село неправильно, под кожей ничего не шевельнулось, в стекле веранды за её спиной отражалась обыкновенная женщина в пальто.

И через десять секунд он понял, что уже не может её вспомнить.

Он смотрел прямо, видел всё: очки в тонкой оправе, морщинку у губ, седую прядь у виска. И стоило моргнуть — приходилось собирать заново, по одной черте.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, — сказала она.

— Здравствуйте.

— Я не пойду в дом, — сказала женщина. — Не потому, что боюсь. Просто вам потом будет неприятно там находиться.

— Как вас зовут?

— Ольга Тимофеевна, — сказала она. — Это настоящее имя, можете проверять, только вы ничего не найдёте.

Она чуть повела плечом.

— Я к вам с извинением, — сказала она. — Сначала с ним.

— За что?

— За Петра Никодимовича, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я год держала при нём человека с тетрадкой. Я его не убивала и не хотела, и я знаю, что вы это установили и что виноват торговец из четвёртого ряда.

— Тогда за что извиняетесь?

— За воздух, — сказала она. — Ваш следователь вам это правильно объяснил. Вокруг человека, за которым долго смотрят, портится воздух. Я это знаю лучше вашего следователя, я этим занимаюсь тридцать лет.

Она сказала это без всякого выражения, и от этого стало хуже.

— Зачем вы за ним смотрели?

— Я смотрела не за ним, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я смотрела, кто к нему придёт. Мне нужно было знать, остался ли в Северодольске кто-нибудь из работающих.

— И?

— И в июне позапрошлого года вы к нему пришли, — сказала она. — Я тогда впервые за девять лет увидела в тетрадке запись, от которой у меня дрогнула рука.

Астахов стоял, держа полено, которое так и не выпустил.

— Восемь тетрадей Гнатюка у вас, — сказал он.

— У меня.

— Вы его убили?

— Нет, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я с ним разговаривала сорок минут на скамейке, и он мне их отдал сам, потому что понял, кто я. А потом я ушла, и его убил кто-то другой, и я об этом узнала из газеты.

— Вы вернулись через час.

— Я вернулась через час, — согласилась она. — Я хотела спросить ещё одно и не спросила, потому что он уже лежал.

Она выдержала паузу.

— Я понимаю, как это звучит, — сказала она. — И я понимаю, что вы мне не верите. Но подумайте сами: зачем мне бить по голове человека, который мне сорок минут добровольно отдавал то, за чем я ехала?

Астахов молчал.

— Ольга Тимофеевна, — сказал он наконец. — Кто вы?

Женщина в очках чуть склонила голову набок.

Это был обыкновенный человеческий жест — не тот, которым наклоняли голову старуха у родника, девочка в тёмной прихожей и пересмешник на тропе. Обыкновенный.

И почему-то от этого Астахову стало холоднее, чем от того, другого.

— Я думала, вы уже догадались, — сказала она. — Вы ведь читали про четыре рода.

— Читал.

— Астаховы, Гнатюки и ещё двое, — сказала Ольга Тимофеевна. — Ваш дед считал, что осталось два. Он ошибался: осталось три. Просто третий он вычеркнул сам, в семьдесят пятом году, вместе с девятью листами.

Снег шёл ровно, без ветра, и садился на её плечи, и не таял.

— Я не из них, Михаил Сергеевич, — сказала она. — Я из ваших.