Книга Чужой суд, страница 10 – Александр Фрост

— Держал.

— Так вот, — сказал Шмелёв. — Я не про то, кто они. Я про тебя.

Он повернулся.

— Ты к ним ездишь как на планёрку, — сказал он. — Ты им докладываешь. Ты у них месяц просил, я по лицу твоему видел, когда ты оттуда приехал.

— Просил.

— Мишань. — Шмелёв сказал это очень спокойно. — Ты у кого на службе?

Астахов долго молчал.

— В управлении уголовного розыска УВД по городу Северодольску, — сказал он.

— Это ты сейчас формулировку прочитал, — сказал Шмелёв. — А я спрашиваю по-человечески.

— Я знаю, что ты спрашиваешь.

— И?

— И у меня нет ответа, Костя, — сказал Астахов. — Мне его в четверг задали те же самые слова, и я так же не ответил.

Шмелёв кивнул, как будто именно это и ожидал услышать.

— Ладно, — сказал он. — Тогда я тебе скажу, что я про это думаю, а ты не перебивай.

— Говори.

— Я думаю, что ты один, — сказал Шмелёв. — Не в смысле «бедный ты». В смысле — у тебя нет над тобой никого.

Он потёр колено.

— У меня есть ты, — сказал он. — У тебя был Гурьев. У Гурьева был кто-то в главке, и так далее до самого верха, и в этом, Мишань, весь смысл конторы: наверху всегда кто-то есть.

— И?

— А у тебя в той части — никого, — сказал Шмелёв. — Твой дед умер. Родов было четыре, осталось два, и второй, судя по всему, тоже кончился в мае на вокзале. Книга есть, а над книгой никого.

Он выдержал паузу.

— И вот это, — сказал он, — меня пугает гораздо больше, чем всё, чего я не видел в том переходе.

Письмо от Кислицына пришло в октябре.

Тот же почерк, другой штемпель — третий по счёту за два года.

«Майор.

Мне сообщили про Петра. Я его знал сорок лет. Он мне в восемьдесят девятом первый сказал, что ко мне подходил человек в пальто, — я тогда никому не рассказывал, а он сам догадался.

Пишу коротко, у меня смена.

Первое. Не вините себя. Я знаю, что вы вините. Пётр остался в городе не потому, что вы его не уговорили, а потому, что он выбрал. Мы, тихие, выбираем редко, и когда выбираем, это надо уважать.

Второе, и оно важнее.

Вы, наверное, уже заметили, что нас стало меньше. Скажу цифрой: когда я приехал в Северодольск в шестьдесят восьмом году, нас тут было двадцать три. Когда я уезжал позапрошлым сентябрём — восемь. Сейчас, я думаю, семь.

Это не убийства, майор. Убили за все годы четверых. Остальные просто ушли: уехали, растворились, кончились сами.

Я к чему.

Нас становится меньше, и вас, работающих, тоже становится меньше, и я думал об этом всю осень и, кажется, понял одну вещь, которую вам стоит знать.

Мы держимся друг за друга.

Пока в городе есть тот, кто ведёт книгу, нам есть где быть. Не потому, что он нас защищает — ваш дед никого не защищал, он записывал. А потому, что там, где кто-то ведёт учёт, есть порядок, а где есть порядок, там можно жить тихо.

Уберите книгу — и мы разбредёмся и через два поколения кончимся.

И наоборот: уберите нас — и книга станет пустой тетрадкой, и ваши внуки будут думать, что прадед был сумасшедший.

Так что вы теперь не только за себя, майор. Извините, что я вам это пишу. Я знаю, что это тяжёлая вещь для человека, у которого и так две работы.

А. М.»

Клименко Артур Богданович вызвал Астахова на второй неделе сентября.

Ему было сорок два, он был подтянутый, в отглаженной рубашке, и в кабинете, где девятнадцать лет сидел Гурьев, теперь стояли два монитора и не было ни одного лишнего предмета.