Онлайн книга «Чужой суд»
|
— И? — А оказалось, вы ходите, чтобы я был, — сказал Ильчук. Он положил ключ на стол. — Я три года на свете, — сказал он. — Из них два с половиной вы ко мне ходите. Если посчитать, вы у меня в жизни занимаете больше места, чем всё остальное, кроме этой кухни. — Это плохо? — Это странно, — сказал Ильчук. — Но я не жалуюсь. Тетрадей было тридцать одна, по числу двухнедельных отчётов. Гурин отдавал их женщине в очках и оставлял себе черновики — «на всякий случай, я так привык, я в сервисе так делал», — и черновики лежали у него дома в коробке, и Астахов забрал их в тот же вечер, оформив изъятие как положено. Он читал их всю ночь. Записи были аккуратные, тупые и подробные. Время, приметы, номера. Иногда — обрывки: «говорили у двери минут пять», «принёс пакет». Астахов нашёл себя четырежды. Он нашёл Пашку — «мужчина, ок. 36, оранжевый жилет ЖЭУ, приходил за коробкой». Он нашёл Симоненко — «женщина, ок. 60, из бани, приносила веник». Он нашёл человека, которого не знал, — «мужчина, ок. 70, в кепке, был 40 мин, ушёл с сумкой» — и по дате понял, что это тринадцатое мая, и что через двенадцать часов после этой записи в привокзальном сквере убили Гнатюка Семёна Петровича. Астахов сел прямо. Гнатюк приехал в Северодольск тринадцатого мая в двадцать три пятьдесят две. А запись стояла тринадцатым мая, дневным временем: «16:20 — 17:00». Он проверил трижды. Потом он позвонил Шмелёву в три часа ночи. — Костя. Гнатюк был на рынке. — Чего? — Тринадцатого мая, днём. У Никодимыча. Сорок минут. Шмелёв помолчал в трубке. — Мишань, — сказал он наконец. — Гнатюк приехал в двадцать три пятьдесят две. — Значит, не приехал, — сказал Астахов. — Значит, приехал раньше. Утром они подняли расписание. Волоцк — Северодольск ходил дважды в сутки: дневной, прибытие пятнадцать сорок, и вечерний, прибытие двадцать три пятьдесят две. Билет, найденный в подкладке сумки, был на вечерний. — Он купил два билета, — сказал Шмелёв. — Приехал дневным, сходил к сторожу, а вечером вернулся на вокзал и сел, будто только что приехал. — Нет, — сказал Астахов. — Он приехал дневным, сходил к сторожу и не смог уехать обратно. — Почему? — Потому что Никодимыч ему что-то сказал, — сказал Астахов. — И он остался и просидел на вокзале десять часов, ожидая утра. Он посмотрел на тетрадь. — И вечерний билет он купил, чтобы иметь при себе билет, — сказал он. — На случай, если спросят, зачем он тут. Гринько отдал заключение по Никодимову двадцать четвёртого сентября и вместе с ним — папку, которую Астахов не просил. — Тут по тем троим, — сказал эксперт. — Из позапрошлого августа. Хвощин, Дорофеева, Рябинина. — Зачем? — Затем, что ваш сторож с рынка теперь четвёртый в этом ряду, и я подумал, что вам это надо в одном месте, — сказал Гринько. — Я сделал сводку. По телосложению, по костной ткани, по всему, что можно померить. — И? — И у меня получилась одна забавная строка, — сказал Гринько. — По всем четверым в моих заключениях стоит биологический возраст «около пятидесяти — пятидесяти пяти». — Ну и? — А по документам им было сорок восемь, пятьдесят девять, пятьдесят три и шестьдесят два, — сказал эксперт. — То есть паспортный возраст пляшет на четырнадцать лет, а биологический у всех один. Он снял очки. — Астахов, я вам это не как загадку принёс. Я вам это принёс, чтобы вы знали, что оно измеряется. |