Книга Чужой суд, страница 5 – Александр Фрост

Астахов слушал и смотрел не на него, а на палатку.

Товар лежал ровно, но пыльно. На витрине — вёдра, мышеловки, тазы, три вида верёвки, мотки скотча, замки.

Ни одного ценника.

— Егор Владиславович, сколько стоит вот это ведро?

Гурин посмотрел на ведро.

— Двести, — сказал он.

— А это?

— Двести пятьдесят.

— Оно меньше.

Пауза длилась полторы секунды.

— Оцинковка дороже, — сказал Гурин.

— Оба оцинкованные, — сказал Астахов.

Он подошёл ближе.

— Сколько у вас выручка в день?

— По-разному.

— Назовите цифру.

— Тысячи три, — сказал Гурин. — Четыре.

— Аренда места?

— Не знаю, я наёмный.

— Двадцать одна тысяча в месяц, — сказал Астахов. — Я вчера в администрации рынка смотрел. Плюс ваша зарплата. Плюс налоги. Егор Владиславович, вы полгода работаете в убыток и ни разу не поинтересовались, почему вас держат.

Гурин молчал.

— Я вам скажу, что я вижу, — сказал Астахов. — Я вижу палатку, которая пять лет стоит на самом дорогом проходе рынка и торгует так, чтобы к ней никто не подходил. И которая смотрит на шестой ряд и на сторожку.

Продавец опустил глаза.

— Мне сказали: сиди и записывай, — проговорил он.

— Что записывать?

— Кто к сторожу ходит, — сказал Гурин.

Рынок отрабатывали неделю, и Радченко за эту неделю обошёл сто девятнадцать торговых мест.

— Михаил Сергеевич, — сказал он на пятый день, садясь на стул с видом человека, которому надо выговориться. — Я вам сейчас скажу вещь, которая к делу не относится.

— Говори.

— Я тут понял, чем рынок отличается от дома, — сказал участковый. — В доме люди друг друга не любят, но знают. А на рынке наоборот.

— В смысле?

— Они друг про друга ничего не знают, — сказал Радченко. — Я сто девятнадцать человек опросил. Я спрашиваю: кто в соседней палатке? Отвечают: Гуля. Я говорю: Гуля — а фамилия? Не знают. Восемь лет рядом стоят.

Он полистал блокнот.

— А про Никодимыча знают все, — сказал он. — Все сто девятнадцать. Каждый первый сказал: «Никодимыч? Ну как же». И каждый первый не смог сказать про него ничего, кроме того, что он всегда был.

Астахов поднял голову.

— Совсем ничего?

— Ни одного факта, — сказал Радченко. — Я специально давил. Женат? Не знаю. Дети? Не знаю. Откуда родом? Не знаю. Где живёт? Так в сторожке же. Я говорю: а раньше? Молчат.

Он закрыл блокнот.

— И вот что странно, — сказал он. — Они все его любили. Не «нормально относились», а именно любили, я по интонации слышу. И никто, ни один человек, за все годы у него ничего не спросил.

— Может, не хотели лезть.

— Может, — сказал Радченко. — А может, он так себя поставил.

Он потёр шею.

— Я вам ещё вот что скажу, и мне это самому неприятно, — сказал он. — Я тут шесть лет участковый. Я его знал восемь. Я к нему заходил чаю попить раз двадцать.

— И?

— И я тоже ничего про него не знаю, — сказал Радченко. — Я вчера вечером сел и попробовал вспомнить хоть один его рассказ про себя. Ни одного, Михаил Сергеевич. Он всегда меня слушал.

Он встал.

— Такая профессиональная ошибка, — сказал он. — Двадцать раз пил чай с человеком и ни разу не спросил, кто он.

Он пошёл к двери и остановился.

— Кстати, — сказал он. — Я про палатку узнал, вы просили.

— Что узнал?

— Аренду за пять лет платили наличными, — сказал Радченко. — Всегда. Приходила женщина, вносила в кассу рынка за полгода вперёд.