Книга Тот, кто обещает, страница 4 – Александр Фрост

Гурьев вызвал его в девять утра, и по тому, как он сказал «садись», Астахов понял всё ещё до первой фразы.

— Дело забирает область, — сказал Гурьев. — Следственное управление, старший следователь Кожухарь. Он приедет к одиннадцати.

— Понял.

— Ты отстранён от исполнения обязанностей на время проверки. Приказ будет к обеду. — Гурьев смотрел в стол. — Это не моё решение, но я бы принял такое же.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь, — сказал Гурьев и наконец поднял глаза. — Астахов, в твоём доме труп. В твоём подвале, куда есть два ключа, и оба у тебя и у твоего родственника. Ты нашёл тело сам, вызвал сам, и до тебя там четыре часа никого не было.

— Всё верно.

— И у покойного в кармане список из дела, которое вёл ты. — Гурьев сцепил пальцы. — Ты понимаешь, как это читается? Я тебе прочитаю, как это прочитают в области: майор Астахов в августе взял психа со списком, дело ушло, а список остался. Через полтора месяца человек с таким же списком лезет в дом майора Астахова и там погибает.

— Продолжайте.

— Продолжаю, — сказал Гурьев. — Дальше два варианта. Первый: майор Астахов застал в своём доме взломщика и не рассчитал. Это, между прочим, почти не статья, это грамотный адвокат разложит за неделю, и я бы за тебя даже не переживал.

— А второй?

— А второй мне не нравится, — сказал Гурьев. — Второй такой: майор Астахов знал, что этот человек придёт. И ждал.

В кабинете работал обогреватель, который Гурьев наконец починил в сентябре.

— Валерий Тимофеевич, — сказал Астахов. — В девятнадцать сорок я был в отделе. В двадцать ноль пять я вышел, заехал в магазин на Кедрина, потом домой. В двадцать два двадцать выехал на Тополиную.

— Чеки?

— Один. Из магазина, двадцать сорок одна.

— А между двадцатью сорока одной и двадцатью двумя двадцатью?

— Был дома, один.

— Вот именно, — сказал Гурьев.

Он встал, подошёл к окну и постоял, глядя на серый октябрьский двор.

— Сдай удостоверение и оружие, — сказал он. — И слушай меня внимательно, майор. Кожухарь мужик неплохой, я его знаю двенадцать лет, он не будет тебя топить. Но он будет работать, а работать он умеет. Он полезет в твой подвал.

— Пусть лезет.

— Он полезет в твой подвал, — повторил Гурьев, — и он спросит у тебя то же, что спросил я год назад и не получил ответа.

Он повернулся.

— И я тебе скажу вот что, — сказал он. — В марте я тебе сказал: приходи, я тебе не поверю, но выслушаю. Потом я честно признался, что соврал бы. Так вот, Астахов, за этот год я передумал ещё раз.

— И?

— И теперь я думаю, что мне лучше не знать, — сказал Гурьев. — Не из трусости. Из арифметики: мне десять месяцев до пенсии, и если я узнаю что-то, чего не должен, я перестану тебя прикрывать, а прикрывать тебя больше некому.

Старший следователь Кожухарь Богдан Тарасович оказался человеком лет сорока пяти, невысоким, в аккуратном сером костюме, с манерой говорить негромко и делать паузы там, где обычно говорят.

Он допрашивал Астахова три часа.

— Михаил Сергеевич, объясните мне назначение помещения.

— Подвал под домом. Использовался дедом как хранилище.

— Хранилище чего?

— Книг, бумаг, личных записей.

— Мы насчитали четыреста шестьдесят единиц печатных изданий, — сказал Кожухарь, глядя в опись. — Из них, по предварительной оценке специалиста, сто девять — до тысяча девятьсот семнадцатого года. Отдельно — двенадцать рукописных тетрадей, датированных с тысяча девятьсот семьдесят третьего по две тысячи двадцать второй. Отдельно — рукописный том без выходных данных, предположительно составной, разного времени.