Книга Тот, кто обещает, страница 1 – Александр Фрост

Восьмого октября Астахов приехал на Тополиную в половине одиннадцатого вечера.

Он ездил туда теперь дважды в неделю — по вторникам и субботам, и это была не осторожность, а привычка, выросшая из осторожности: после августа он перестал оставлять дом без присмотра дольше чем на четыре дня.

Улица спала. В Старой Слободе топили уже вторую неделю, и над крышами стоял тот сладковатый дровяной дым, по которому в детстве было понятно, что осень окончательно пришла.

Он поставил машину у оврага, как всегда, и пошёл к калитке пешком.

И остановился за три дома.

В окне второй комнаты — той, где стеллажи и фальшивая стена, — был свет.

Не отблеск с улицы. Не отражение фонаря. Ровный жёлтый свет лампочки, которую он сам вкручивал в апреле.

Астахов постоял, считая до десяти, и вынул телефон.

Пашка ответил на четвёртом гудке, сонным голосом:

— Ну?

— Ты где?

— Дома. Сплю. Мне в четыре вставать, у меня двор.

— Ты сегодня был на Тополиной?

Пауза.

— Нет, — сказал Пашка, и сон с него слетел мгновенно. — Я в воскресенье был, читал до двух. Уходил — всё запер, стеллаж придвинул. А что?

— Ничего. Спи.

— Брат.

— Спи, Паш.

Астахов убрал телефон и пошёл к калитке.

Дверь в сени была открыта.

Не взломана — открыта: замок висел на одной петле, потому что петлю вырвали вместе с шурупами, и вырвали грубо, монтировкой, и щепки лежали внутри, на полу.

Астахов вошёл, держась стены.

В доме пахло тем же, чем всегда: старой бумагой, сухой известью, холодным кирпичом. И ещё чем-то поверх — сигаретами.

Он не курил и Пашка не курил.

Во второй комнате левый стеллаж был отодвинут. Дверца за фальшивой стеной стояла распахнутой, и снизу, из подвала, шёл свет.

Астахов достал оружие и пошёл вниз.

Ступеней было четырнадцать, кирпичных, узких. Он прошёл их за восемь секунд и на последней остановился.

Все четыре лампы горели.

Стеллажи стояли нетронутые. «Книга родов и обличий» лежала на подставке, закрытая. Картотека — на ящике с железом, ровной стопкой, как он её оставил в субботу.

Между вторым и третьим стеллажом, на кирпичном полу, лежал человек.

Мужчина лет пятидесяти, крупный, в тёмной куртке и в резиновых сапогах. Рядом валялся фонарь — большой, аккумуляторный, с погасшей лампой. В полуметре лежала монтировка.

Астахов подошёл, присел и приложил два пальца к шее.

Ничего.

Он оглядел тело, не трогая: куртка задрана на боку, левая рука откинута, лицо повёрнуто к стене. На виске — тёмное.

Потом он выпрямился и посмотрел на стеллажи.

Двенадцать дедовых тетрадей стояли по годам. Жестянки с медью — на месте. Деревянный ящик с гранёным железом — на месте, и сверху лежала холщовая сумка, в которой Пашка в сентябре принёс сорок три штуки.

Ничего не взято.

Астахов простоял так, наверное, минуты полторы.

Он потом много раз возвращался к этим полутора минутам и всякий раз находил в них одно и то же: он думал не о человеке на полу.

Он думал о девятистах годах записей на трёх стеллажах и о том, что через сорок минут сюда войдут восемь человек с фотоаппаратами.

Потом он достал телефон и набрал дежурную часть.

Первым приехал наряд, вторым — Радченко, третьим — Гринько, четвёртой — Лида Ковач, и Лида, спустившись по кирпичной лестнице, остановилась на последней ступени ровно так же, как двадцать минут назад стоял Астахов.