Книга Там, где кончается асфальт, страница 52 – Алексей Градов

Вера инстинктивно, повинуясь древнейшему рефлексу сохранения жизни, вжала голову глубоко в плечи, пряча лицо в жесткий воротник анорака, и мгновенным щелчком большого пальца погасила диодный фонарик, намертво пряча его алюминиевый корпус в сжатом кулаке. Она задержала сбившееся, шумное дыхание, до острой, пронизывающей боли впиваясь короткими ногтями во внутреннюю сторону ладоней. Сквозь тонкий, пронзительный, сводящий с ума непрерывный свист ледяного ветра, врывающегося в широкие щели между досками пристройки, ее обостренный до предела, сканирующий пространство слух уловил новый, абсолютно чужеродный, не принадлежащий бушующей стихии звук. Из чернильной, густой темноты заснеженного двора, ровно оттуда, где только что беспрепятственно бушевала плотная метель, донесся тяжелый, ритмичный, продавливающий промерзшую корку льда хруст наста. Хрясь. Хрясь. Хрясь. Звук приближался к дверям сарая неотвратимо, методично и пугающе медленно, словно невидимый хищник наслаждался своим абсолютным, тотальным превосходством. Это не была и не могла быть суетливая, дерганая, паническая походка изможденного, трясущегося от холода Кирилла, который непременно скользил бы в своих легких, лишенных протектора городских кроссовках, неуклюже цепляясь за поленницы дровяника и издавая массу лишнего шума. Это были размеренные, уверенные, давящие своей свинцовой неизбежностью широкие шаги взрослого, тяжелого мужчины, обутого в массивные, подкованные металлом зимние рабочие сапоги. Шаги человека, который прекрасно, с закрытыми глазами ориентируется на своей собственной территории, который совершенно не боится темноты и обжигающего холода, потому что он сам, по своей сути, является их прямым, безжалостным физическим воплощением. Вонь паленой изоляции в сарае стала еще гуще, агрессивно смешиваясь с запахом ее собственного, проступившего сквозь слои плотного термобелья ледяного, кислого пота. В этой абсолютной, слепой, лишенной малейшего проблеска света изоляции, где каждый шорох был подобен пушечному выстрелу, она с ледяной ясностью понимала: одно неосторожное, резкое движение, один сбившийся, громкий спастический вдох, и тот, кто прямо сейчас остановился по ту сторону рассохшихся досок, нанесет свой сокрушительный, смертельный удар.

Вера, погасив узкий, выдающий ее присутствие во мраке луч диодного фонарика, мгновенно сжала алюминиевый цилиндр в кулаке до побеления онемевших костяшек. Тяжелый, мерный хруст проминающегося наста снаружи, неумолимо приближающийся с каждой секундой, сработал как спусковой крючок первобытного инстинкта самосохранения. Мощный, неконтролируемый выброс чистого адреналина в кровь разогнал пульс до критических значений, заставив свинцовый молот в левом виске бить с утроенной, ослепляющей болью частотой. Она бросилась к единственному выходу из этого пропахшего смертью, мазутом и паленой изоляцией сарая, двигаясь абсолютно вслепую, переступая через невидимые ржавые капканы и лужи отработанного дизельного масла с отчаянной, звериной грацией. Ее вытянутые вперед руки, затянутые во влажные, пропитанные липкой грязью флисовые перчатки, с размаху уперлись в грубую, неструганую, покрытую замерзшей смолой поверхность приоткрытого деревянного полотна. В этот самый момент, отделенный от ее прикосновения лишь ничтожной долей секунды, снаружи, с оглушительной силой обрушился тяжелый, направленный удар. Дверь сарая с противным, режущим слух скрипом перекошенных, давно не видевших смазки кованых петель захлопнулась прямо перед ее лицом, намертво, бескомпромиссно отсекая бьющий в щель плотный поток ледяного воздуха и завывание шквального ветра.