Книга Там, где кончается асфальт, страница 38 – Алексей Градов

Вера с глухим, протяжным скрипом, от которого немедленно заныли корни зубов, потянула на себя рассохшуюся, покрытую облупившейся в несколько слоев масляной краской филенчатую дверь мансардной комнаты. Дерево поддалось с тяжелым, влажным трением о перекошенный от времени дверной косяк. Онемевшие, потерявшие тактильную чувствительность от пронизывающего сквозняка пальцы правой руки рефлекторно, в слепой иррациональной надежде на создание хотя бы примитивного физического барьера между собой и остальным кордоном, начали лихорадочно ощупывать неровную поверхность деревянной рамы. Подушечки пальцев наткнулись на кусок толстой, грубо загнутой пассатижами алюминиевой проволоки, заменяющей здесь полноценный замок или хотя бы стандартный шпингалет. Этот хлипкий, примитивный проволочный крючок, вбитый в косяк ржавым гвоздем, свободно болтался в своем разболтанном гнезде, не обеспечивая ровным счетом никакого плотного прилегания дверного полотна к раме. Вера с мышечным усилием накинула петлю на ответный вкрученный шуруп, физически ощущая абсолютную, насмешливую бесполезность этой хрупкой преграды. От малейшего направленного толчка снаружи плечом или даже сильного сквозняка из сеней эта алюминиевая скрутка неизбежно разогнется, беспрепятственно пропуская внутрь любого, кто пожелает войти. Иллюзия минимальной безопасности мгновенно рассыпалась в прах, оставив после себя лишь горький, вяжущий привкус на корне пересохшего языка и тяжелую, пульсирующую ломоту в левом виске, где методично отсчитывал секунды свинцовый мигренозный ритм.

Мансардная комната представляла собой узкий, вытянутый пенал, грубо вырубленный в подкрышном пространстве старого сруба. Прямо по курсу, на фронтонной бревенчатой стене, чернел квадрат окна с двойной, глухой рамой, за которой бушевала слепая стихия. Оконный проем был не просто главным источником проникающего холода, он являлся эпицентром непрерывного акустического хаоса. Пронзительный, сухой дребезг плохо закрепленного, тонкого оконного стекла от каждого нового порыва шквального ветра ввинчивался в барабанные перепонки, словно работающий на высоких оборотах стоматологический бор. Ветер снаружи не просто дул, он с методичной, первобытной яростью рвал дощатую обшивку фронтона, завывая в щелях с такой утробной силой, что деревянные перекрытия потолка непрерывно вибрировали, передавая эту мелкую, зудящую дрожь прямо в суставы ног. Сквозь рассохшиеся стыки между рамой и бревнами, несмотря на плотно утрамбованные туда полосы старого пожелтевшего поролона и куски грязной строительной ваты, в комнату с режущим слух свистом пробивался ледяной сквозняк. Он нес с собой мельчайшую, колючую снежную пыль, которая тут же оседала на подоконнике и неструганом полу нетающим, искрящимся в тусклом свете инеем. Температура здесь, на нетопленом, лишенном печной трубы втором этаже, всего на несколько градусов отличалась от уличной, превращая каждый выдох в густое облако белого пара, мгновенно оседающего холодной влагой на жестком воротнике тактического анорака.

Взгляд Веры, лихорадочно сканирующий скудную обстановку в поисках хоть какого-то тяжелого, массивного предмета для возможной самообороны, остановился на убогой мебели. Вдоль левой, скошенной под углом крыши стены приткнулась узкая железная кровать, основу которой составляла провисшая до самого пола, покрытая пятнами рыжей ржавчины панцирная сетка. На ней небрежным, бесформенным комом лежал старый, выцветший полосатый матрас. От него исходил невероятно густой, плотный, почти осязаемый физически запах. Это был резкий, сверлящий обонятельные рецепторы химический аромат выдохшегося нафталина, которым десятилетиями пытались травить таежную моль, намертво смешанный с тяжелым, затхлым духом слежавшегося, пропитавшегося осенней сыростью и чужим потом хлопчатобумажного ватина. Этот удушливый запах проникал в самую гортань, вызывая жесткий спазм трахеи и непреодолимое желание откашляться. Рядом с кроватью сиротливо кривился низкий, покрытый толстым, серым слоем въевшейся пыли фанерный комод с обломанными пластиковыми ручками. Вера сделала короткий шаг к нему, чтобы бросить свой влажный рюкзак, и половицы под ее тяжелыми ботинками отозвались стонущим, долгим, пронзительным скрипом, который, казалось, эхом разнесся по всем помещениям мертвого дома, предательски выдавая каждое ее перемещение.