Книга Котёнок Котаева, страница 66 – Тиаверра

Но каждый раз, когда у меня напрягаются пальцы в её волосах, повторяет именно это движение.

Умница.

Мягкая, стеснительная, красная до ушей умница, которая сейчас доведёт меня до совершенно позорного состояния и сама ещё не понимает, насколько быстро.

Она берёт немного глубже.

— Блядь, Гера…

Замирает и сразу отстраняется.

— Я… я что-то не т-так?

Удерживаю её за подбородок, не позволяя спрятать лицо.

— Если бы ты делала что-то не так, я бы сказал. А сейчас я держусь за лавку, потому что иначе уложу тебя на неё и забуду, что сегодня ты сюда пришла со своим планом. Больше глупых вопросов не задавай.

Она смотрит на мою руку, вцепившуюся в край лавки.

Потом — на меня.

И улыбается.

Совсем чуть-чуть. Смущённо, неверяще, но уже без прежнего страха.

— Продолжай, котёнок.

На этот раз она наклоняется сама.

Берёт увереннее, плотнее обхватывает губами и повторяет всё, на что я уже отреагировал. Медленно проводит рукой, скользит языком, снова смотрит снизу вверх — и у меня перед глазами на секунду темнеет.

Какого хуя эта женщина вообще считала, что не мой формат?

Она мой персональный пиздец.

Я хотел трахнуть её с того утра, когда увидел серые шорты. Потом хотел в лифте, на съёмке, дома, в каждом пустом кабинете, мимо которого она проходила в своём свободном халате. Но даже в самых подробных фантазиях не представлял, что Гера будет смотреть на меня вот так: стесняться до дрожащих ресниц и всё равно не отводить глаз, потому что я приказал.

Волосы у неё мягкие. Губы горячие. Ладонь уже не дрожит.

А я, блядь, дрожу.

Едва заметно, от напряжения в бёдрах, но Гера чувствует. Её пальцы сжимаются сильнее, язык снова проходит там, где меня особенно ведёт, и остатки выдержки разлетаются к хуям.

— Котёнок, сейчас кончу. Если не хочешь — отстранись.

Она не отстраняется.

Только крепче упирается ладонью в моё бедро и поднимает глаза.

Уточняет без единого слова.

— Тогда до конца, — говорю я. — Не останавливайся.

Гера снова обхватывает меня губами.

Первый толчок вышибает из груди воздух. Я затягиваю её волосы в кулак, второй рукой хватаюсь за край лавки и матерюсь так, что кафель наверняка запоминает каждое слово.

Она не пугается.

Не отходит.

Продолжает двигать ладонью, пока член пульсирует у неё в пальцах, а живот сводит от резкой, почти болезненной разрядки. Доводит меня до конца — осторожно, упрямо, с тем самым тихим вниманием, от которого всё происходящее действует сильнее любой отработанной ласки.

Это чудо сглатывает весь мой белок до последней капли.

Потом медленно отстраняется.

В раздевалке остаются моё тяжёлое дыхание, гул вентиляции и абсолютная, невозможная тишина со стороны Косты Котаева.

Гера всё ещё стоит передо мной на коленях. Губы влажные, щёки пылают, глаза огромные и тревожные — но под тревогой уже прячется довольство.

Она добилась именно того, чего хотела.

Заставила меня замолчать.

Меня.

Женщина, которая заикается, когда я называю её красивой, только что лишила меня речи с первой попытки и теперь смотрит так, будто сама не верит в собственный талант.

Я начинаю смеяться.

Не над ней.

От чистого охуевания.

— Что? — сразу пугается она. — Я что-то сделала не так?

Поднимаю её с пола, усаживаю к себе на бёдра и целую, не давая закончить. Гера сначала замирает, потом обхватывает меня за шею и отвечает. Её мягкая грудь прижимается к моей, колени стоят по обе стороны от бёдер, а у меня после оргазма снова появляется совершенно нездоровый интерес к жизни.