Книга Котёнок Котаева, страница 65 – Тиаверра

— Блядь.

Вылетает вслух, громко и совершенно бездарно. Никакого тебе остроумия, Котаев. Одна честная реакция организма.

Несколько дней я какого-то хуя вообще не трахался. Впервые не из-за дежурств, температуры или отсутствия желающих. Просто ни одна женщина не вызывала желания снять штаны, и я ещё умудрялся не задавать себе очевидный вопрос.

Теперь ответ стоит передо мной, красный до ушей, и осторожно проводит ладонью от основания вверх.

Вот же пиздец.

Котёнок лишил меня секса, ни разу не попросив об этом, а теперь одним прикосновением возвращает всё желание разом.

Гера вздрагивает от моего мата, но ладонь не убирает. Только поднимает глаза.

— Т-так?

— Ещё два таких движения — и на колени ты встать не успеешь.

Щёки у неё становятся ещё ярче, зато во взгляде появляется что-то новое. Маленькое, тёплое, почти неверящее удовольствие.

Ей понравилось.

Понравилось, что это я выругался из-за её руки. Что у меня напрягся живот, сбилось дыхание и закончились красивые слова. Понравилось увидеть, что она может сделать со мной намеренно.

Гера повторяет движение.

Сука.

Накрываю её запястье ладонью, останавливаю.

— Полотенце на пол.

Она послушно расстилает его между моих ног. Я сажусь на лавку, спиной к шкафчикам, развожу колени и смотрю на неё.

— Иди сюда.

Гера сглатывает.

Не спорит, не принимается снова объяснять, что это ничего не меняет, и не прячет испуганные глаза. Просто опускается коленями на сложенное полотенце и оказывается передо мной — в тёмно-синем скрабе, со сбившимся дыханием и таким румянцем, будто мы не заперты в пустой раздевалке, а всё отделение собралось посмотреть, как она исполняет собственный план.

Я видел женщин на коленях. Много раз.

Казалось бы, организм давно должен был перестать воспринимать эту картину как отдельное событие.

Нихуя.

Потому что ни одна из них не была Герой.

Она берётся за край белья, освобождает член и замирает всего на секунду. Этой секунды хватает, чтобы я успел представить её губы там, куда сейчас смотрят огромные голубые глаза, и окончательно перестал быть человеком, способным принимать разумные решения.

Касаюсь пальцами её подбородка, поднимаю лицо.

— На меня смотри.

Гера кивает.

— И делай то, ради чего закрыла дверь.

Она осторожно сжимает меня у основания. Вторую ладонь кладёт на бедро, словно ей всё-таки нужна опора, и касается языком головки.

У меня каменеют мышцы живота.

Не от техники. Никакой отточенной техники у неё пока нет. Первое движение слишком осторожное, второе — чуть увереннее. Она пробует, прислушивается, поднимает на меня глаза после каждого сбившегося вдоха и запоминает.

Вот это и убивает.

Она учится не вообще. Не по своему ебучему листику и не по тому, как должно быть правильно.

Она учится мне.

Обхватывает головку губами, медленно втягивает глубже — и пальцы на моём бедре тут же сжимаются, когда из груди у меня вырывается низкий хрип.

Запускаю ладонь в её волосы, собираю пряди на затылке. Не толкаю. Просто держу, открывая её лицо, и смотрю, как Гера краснеет ещё сильнее от одного этого жеста.

— Медленнее, — говорю хрипло. — Да. Вот так. И глаза не прячь.

Она слушается.

Проводит языком снизу вверх, снова обхватывает губами, а рукой начинает двигаться навстречу. Неловкость никуда не исчезает. Гера всё ещё волнуется, иногда сбивается, слишком сильно думает и едва заметно хмурится, когда ей кажется, что она делает что-то не так.