Книга Мама на замену, страница 75 – Варя Нуан

— Ты с ума сошел, пусти… — шепчет она, упираясь ладонями в мои ключицы. Пальцы сквозь ткань рубашки горячие, дрожащие.

— Скажи мне в глаза, тебе плевать на меня.

— Мне… плевать.

— Посмотри на меня и повтори.

Она поднимает взгляд. Серые зрачки темнеют, заполняясь первобытной, ненасытной тоской. Губы приоткрываются. Кончик языка невольно касается верхней губы.

— Я не смогу прийти в твой дом удобной прислугой, Илья.

— Я не зову тебя прислугой.

— И матерью твоему волчонку я не буду.

— Я сам отец своему сыну. Научился обходиться без поводырей.

— Тогда зачем я тебе?

— Потому что ты выворачиваешь мне хребет одним своим шагом, — выдыхаю я, наклоняясь к ее уху. Запах горького миндаля сносит последние предохранители в мозгу. — Потому что я хочу содрать это серое шерстяное платье, раздвинуть твои бедра, целовать твою шею, пока ты не забудешь свое имя. Хочу владеть тобой не как репетитором моего сына. Как женщиной.

Судорожный, хриплый стон срывается с ее губ. Пальцы Веры на моих ключицах сжимаются, комкая ткань рубашки. Она не отталкивает меня. Тело женщины прижимается навстречу, отвечая на давление моего паха. Жар пробивает одежду, заставляя мышцы гореть.

— После аттестации… — шепчет она с мольбой, запрокидывая голову к стеклу. — Не здесь…

— Сегодня вечером?

— Двадцатого декабря. Официальная пересдача в департаменте. Сегодня только школьный допуск.

— Вера…

— Двадцать первого декабря, Илья! Ни днем раньше! Дай мальчику закрыть четверть без грязи!

В этот момент тяжелая дубовая дверь тридцать шестого кабинета со скрипом распахивается наружу.

Вера с силой толкает меня в грудь, отскакивая в сторону на два метра. Лицо пылает алым пожаром, пальцы лихорадочно поправляют воротник платья.

Из кабинета выходит Никита.

Толстовка расстегнута, рюкзак зажат в кулаке. Лицо бледное, напряженное, волосы взъерошены. Он замирает на пороге, переводя тяжелый взгляд с раскрасневшейся Веры на меня. Глаза парня сужаются. Он моментально считывает густой, раскаленный воздух в коридоре.

— Сдал? — хриплю я, пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием.

Никита медленно достает из кармана смятый зачетный лист.

— Четверка, — роняет он глухо. — Допуск к пересдаче в департаменте подписан.

Вера шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди:

— Молодец, Грачёв. Теорема трех перпендикуляров?

— Да. Сказали: решение идеальное, придрались только к оформлению чертежа.

Парень делает два шага вперед, останавливаясь ровно между нами. Внимательно смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на учительницу:

— Вы опять нарушили дистанцию.

В коридоре повисает гробовая тишина. Слышно только шорох падающего снега за стеклом.

— Мы обсуждали судебные бумаги, Никита, — ровно отвечает Вера, пряча дрожь в голосе.

— Ага. Судебные бумаги, — парень кривит губы в жесткой, взрослой усмешке. — У отца галстук съехал, у вас помада на щеке размазана. Хреновые из вас конспираторы.

Он закидывает рюкзак на плечо, разворачивается к широкой гранитной лестнице:

— Поехали домой, пап. Есть охота. А вы, Вера Сергеевна, до вторника. Будем матрицы долбить.

Парень шагает по ступеням вниз, не оглядываясь.

Вера медленно поднимает на меня глаза. В них сквозит немой, отчаянный ужас пополам с диким торжеством.

— До двадцатого декабря, Грачёв, — шепчет она, отступая к учительской. — Жди своего срока.