Книга Три портрета одной семьи, страница 15 – Ия Хмельнишнова

Приходит как-то Лера после концерта, как всегда, нарядная. С цветочками и улыбается, глаз не отвести. Смотрю на нее, как баран, а она глаза не отводит, прямо смотрит и улыбка победная какая-то. Дурь мне в голову ударила, да еще голодный после тренировки, набычился и брякнул, как выплюнул: «Дома жррррать нечего!». Она цветочки поудобней в руку взяла, медленно замахнулась и меня по морде букетом жах! Букет разлетелся, а она еще раз уже ладонью приложилась от всей души. Потом медленно повернулась, сумочку свою взяла и хлопнула дверью. Только каблучки по лестнице цок-цок-цок. Ушла! Как это прозвучало в мозгу, не поверишь, так я по стенке и сполз на корточки. Сижу и пытаюсь понять, что это было? От чувства беды голова шумит. Бежать за ней, не бежать? Видать, допёк я ее до последней точки. Вот чем наше притворство обернулось. В конце концов, решиться надо на что-то — рубить комплексы!

Стало у меня в голове проясняться. Сам себе говорю:

— Пришла к тебе красивая женщина. К тебе, болван, пришла. Веселая и нарядная, как весна. А ты что? Жрррать подавай! Вспомнить страшно, и как она меня терпела?

Фрол слушал с удивлением. Он тоже не ожидал от Валерии такого. Вот его Настя — другое дело: приложила бы, так приложила. Он потер скулу.

Если бы Лера их в этот момент услышала, то подумала бы: «Ясное дело — мужики, только о тычках и ссадинах вспоминают». И ошиблась бы она. Мелкая тонкая деталь может мужчину очень сильно ранить: навсегда уходящие родные каблучки душу пробивают навылет, как пулеметной очередью.

— Слышу: возвращается Лера, — продолжил свой рассказ Виктор. — Мимо меня прошла с пакетом. Стала на кухне из пакета всё вынимать. Потом четко так сказала:

— Кушать подано!

А сама опять к двери! Веришь — на коленях стоял и руки целовал. А она плачет. Я себя последними словами ругаю:

— Прости, Лерочка, дурака. Ты красавица, ты волшебная красавица.

Она плачет и ко мне на пол опустилась. Понял я — не уйдет. На руки ее поднял. Туфельки сбросил на всякий случай. Не дай Бог снова услышать, как они уходят. Стал ее по комнате носить, как маленькую девочку прижимать к себе. Успокоились оба, слезы вытерли. Признался я, что красоты ее боялся и не знал, что делать, а теперь знаю! «Ты самая красивая, самая нежная, самая волшебная, я такую всю жизнь искал». И всё в таком духе твержу, как прорвало. Она тоже призналась:

— Вы ждёте от женщины тепла в доме. А откуда его взять, если ей плохо с тобой? Если она прислуга, кухарка и не больше того. Сделала — тогда всё нормально, не сделала — тогда плохо! Она же должна делать. А если ты хочешь тепла, надо, чтобы женщина его от тебя получила. Если она чувствует, что ее любят, о ней заботятся, то она неблагодарной не останется. Она ведь тоже тебя, дурака, любит.

— Вот тогда мы и поняли, что не разбежимся. Но до семьи тогда еще не додумались. Это позже получилось, когда я на её сольный концерт не приехал. Переживали сильно, — подытожил Виктор. — Пойдем, друг, нас уже заждались.

Они потушили костер и стали подниматься к домику. Им навстречу отворилась дверь и на пороге возникла Настя:

— Вот они, легки на помине. Я уж звать вас собралась.

В комнате слышался Лерин говорок, она что-то рассказывала Егорычу о своих учениках.

— Ну, архаровцы, нам за стол пора засесть, — обратился к друзьям Егорыч. — Речь держать буду. Четверть века вы на моих глазах — не шутка. Пора итоги подвести. Промежуточные! Я вам задачи на будущее наметил.