Книга Симбионт 3, страница 45 – Валерий Гуминский

— Здравствуй, Мустафа. Не самое приятное место для встречи, но у меня выбора не было. А в гости ты не приглашал.

— Полагаю, вы — Егор Александрович Дружинин? — проигнорировав грубоватый тон мужчины, Мустафа старался выглядеть более вежливым. — Не думал, что осмелитесь на такое безумие.

— Безумием было шантажировать моего сына, требуя миллионы в обмен на жизнь его друзей. Получается, ты собрался залезть в мой карман и вытащить оттуда эти самые миллионы, которые я заработал собственным горбом.

— Твой сын убил человека, с которым у меня была коммерция, — силой воли уняв волнение, в тон ему ответил Мустафа. — Из-за этого я потерял очень много: репутацию, деньги.

— Коммерция? — хмыкнул Дружинин. — Наживаться на продаже молодых девочек в гаремы ханов Бухары и Коканда стало модно называть бизнесом? Мустафа, ты до сих пор находишься на свободе только из-за того, что девушки не дают показания против тебя. Когда они скажут следователям, где находились до погрузки на «Карлыгач», тебе придёт конец. О твоих чёрных делишках узнают люди, которые уважают Хабирова как мудрого старейшину.

Интересную обмолвку услышал Мустафа. Почему же девицы до сих пор молчат, скрывая столь важный факт? В полиции работали прикормленные люди, но их не допустили до расследования приехавшие из Оренбурга сотрудники прокуратуры. Значит ли это, что с чужаками договаривался сам Ростоцкий? Это предположение меняло дело. Старейшина приободрился, но Дружинин тут же опустил его с небес на землю.

— Есть записи с камер твоей усадьбы, где чётко видно, как из дома выводят пленниц. Ты должен быть благодарен господину Ростоцкому, который уговорил следователей не давать ход обвинению.

— Здравствуй, Мустафа, — обернулся мужчина, голос которого старик сразу же узнал. — Ты меня огорчил. Очень огорчил. Никогда бы не подумал, что ты опустишься до такого скотства: потакать грязному ублюдку Нарбеку. Наоборот, должен был благодарить юношу с его друзьями, что спасли девушек. Кстати, они совершенно ни при чём.

— Они были на «Карлыгаче», камера их засняла, — Мустафа сжал холодеющие пальцы в кулаки, чтобы хоть как-то их согреть.

— Уже не важно, — сухо ответил Ростоцкий, сидя вполоборота, словно не хотел смотреть на Хабирова. — В моёмгороде подобные вещи не должны происходить. Мне давно докладывали, что ты якшаешься с контрабандистами, но я не хотел верить.

— Ваши люди убили моих воинов. Что я скажу их семьям?

— Не перекладывай с больной головы на здоровую, — теперь говорил только Герман Исаевич, и Мустафа, признаться, боялся его больше, чем Дружинина. — Смерть твоих нукеров пусть лежит тяжким грузом на твоём сердце. Отмолишь у Аллаха. В конце концов все мы смертны.

— Некорректное сравнение, — миролюбиво заметил старейшина. — Ваша жизнь бесконечна…

— Условно бесконечна, — оборвал его Ростоцкий. — Значит так, Мустафа. Сегодня ты вернёшься домой к своим жёнам, детям, внукам только при одном условии: ты забываешь о двух миллионах, про угрозу Михаилу Дружинину. И живёшь тихо и праведно, как было до этого дня. В дела уважаемых промышленников даже не пытайся вмешиваться. Да, и смотри за своими людьми, чтобы они не вздумали мстить. Если я узнаю, что кто-то из ребят-студентов пострадал, буду считать виновным лишь тебя, никого больше. И тогда тебя удавят в собственной постели.